Юрий Папоров - Пираты Карибского моря - Проклятие капитана - Читать - Раскраска скачать
Раскраски детям по сказкам от Аленького цветочка до современных мультяшек

ГЛАВНАЯ
ПРОГРАММЫ

ОБОИ
ВИДЕО

МОЯ СУДЬБА

 
Доктор Айболит
Аленький цветочек
Алёша Попович и Тугарин змей
Алфавит со зверюшками
Бабочки
Буратино
Войны из будущего
Динозавры
Домашние животные
Дюймовочка
Дикие животные
Забавные человечки
Золушка
Князь Владимир
Корабли
Кот Леопольд
Кошки
Красная шапочка
Крошка Енот
Лешики
Малыш и Карлсон
Монстры
Ну погоди!
Обведи и раскрась
Овощи
Лунтик и его друзья
Приключение Фунтика
Прописи
Простоквашино
Птицы
Роботы
Русские народные сказки
Рыцари войны
Самолёты
Сказка о царе Салтане
Снежная королева
Собаки
Теремок
Три поросёнка
Угадай напиши раскрась
Учимся писать слова
Фигурки рисунки
Фрукты
Царевна лягушка
Чиполлино
23 февраля
8 марта
Автомобили
Новый год и Рождество
Пасха
Котёнок Гав
Смешарики
Винни Пух
Скуби-ду
Маша и медведь
Даша следопыт

 

 

 

 
Пираты Карибского моря - Проклятие капитана Юрий Папоров
Пираты Карибского моря

Скачать раскраску

Пираты Карибского моря - Проклятие капитана 
01.gif 02.gif
03.gif 04.gif
05.gif 06.gif
07.gif 08.gif
09.gif 10.gif
11.gif 12.gif
13.gif 14.gif
15.gif 16.gif

ПРЕДИСЛОВИЕ

В шестидесятые годы прошлого столетия во время пребывания на Кубе в качестве завбюро АПН мне доводилось много ездить по этой стране. Каждая поездка поражала по-своему — природой, людьми, с которыми доводилось встречаться, их словоохотливостью, обычаями их жизни, пристрастием к музыке и танцам, своеобразием архитектуры их городов. Однако встреча с Тринидадом, одним из первых шести поселений, основанных испанцами сразу после открытия острова Колумбом, окунула меня в историю этой древней земли настолько, что неудержимо захотелось рассказать читателю об этом нечто интересное.

Сопровождал меня директор местной городской библиотеки, который, так порой бывает, сколько ни старался, ничего захватывающего рассказать не мог. Однако он не сдавался. На следующий день он высказал сожаление, что я не могу встретиться с настоятелем главного собора Тринидада. Оказалось, что мой новый друг полагал, что советскому гражданину просто не положено разговаривать со служителем культа, тем более католиком. Получив разъяснение, добрейший компаньеро Эрнесто повел меня в старинный, типичный андалузский дом, где жил падре — настоятель городского собора. Очень приветливо нас встретив и узнав причину нашего прихода, седовласый падре сообщил, что расскажет нам занимательнейшую историю, связанную с древним Тринидадом, но только на следующее утро, поскольку — а дело было вечером — в подвалах собора, где нам следовало обязательно побывать, нет электричества.

Утром падре угостил нас чашкой горячего шоколада с бисквитами и провел в подвал собора Св. Троицы к длинным стеллажам, на которых стопками лежали неподъемные фолианты. Сняв том, на обложке которого было начертано: «Запись браков, рождений, крещений и смертей. Книга 3-я за 1707 год», падре как мог осторожно — понятное дело, все страницы были продырявлены термитами — открыл страницу восьмидесятую и предложил мне переписать в тетрадь текст записи бракосочетания капитана Педро де ла Круса с сеньоритой Каталиной де Андрадэ. Затем падре подробно рассказал мне их историю…

Вдохновленный ею, я в течение ряда лет собирал дополнительный материал. Однако жизнь сложилась так, что лишь сегодня все записанное прежде легло на страницы приключенческого романа «Пираты Карибского моря».

                        ЧАСТЬ I КОРСАР ПЕДРО ДЕ ЛА КРУС

                                             Глава 1 ДОБЫЧА

Глухо прозвучал выстрел. Три парусника со зловещими черными флагами на мачтах стояли в бухте Касильда. В лучах утреннего солнца, только что поднявшегося над морским горизонтом, в специально оставленную алькальдом подзорную трубу старик отчетливо различил более двадцати лодок и человеческие фигурки на берегу, двигавшиеся в сторону города.

Пока дозорный доставал из корзины мешочки с порохом, забивал пушку, зажигал фитиль и наконец выстрелил, прошло добрых десять минут. Подняв на шесте, воткнутом рядом с хижиной, три черных флажка, что означало приближение к городу трех пиратских кораблей, старик вновь навел подзорную трубу на берег залива. У лодок уже никого не было.

Сигнал о нападении был дан слишком поздно. Вышло так потому, что порох хранился в наспех построенной хижине и успел отсыреть за дождливые дни, к тому же руки старика дрожали от волнения, и он долго не мог высечь огнивом искру, чтобы запалить фитиль.

Всего несколько недель назад жители города назначили его дозорным и поселили на холме, возвышающемся над городом. А нынче он до утра провозился в загоне, принимая у своей единственной козы потомство, и упустил нависшую над городом опасность. Треволнения и радость подняли одинокого старика с постели глубокой ночью, ему очень хотелось как следует разглядеть прибавление в его новом, еще мало обжитом хозяйстве, и до восхода солнца он нянчился с пытавшимися устоять на тоненьких ножках беспомощными козлятами. Всю свою жизнь старик исправно служил городу ночным сторожем, теперь ему поручили куда более важное дело, а он при первом же испытании оплошал.

 

Сердце дозорного тоскливо сжалось. Через пятнадцать-двадцать минут пираты уже достигнут южной окраины города, и никто не сможет оказать им должного сопротивления. Бедный старик чувствовал свое бессилие и метался по маленькой площадке перед невысоким каменным парапетом, на котором жерлом к морю была установлена старенькая пушчонка. За те несколько недель, что жители города, предвидя возможное нападение пиратов, построили ему на горе Попа дом, привезли из долины плодородной земли и разбили сад, справили хозяйство: козу, свинью, кур, — он стал больше уважать себя.

А теперь… Как он посмотрит в глаза тем, кто доверил ему свою безопасность?

Дозорный поспешно забил пушку новым зарядом и произвел второй выстрел. Это означало — пираты уже приближаются к городу. Потом схватил хозяйственный нож и, насколько позволяли ему годы, проворно помчался по тропинке вниз.

Как глухо ни прозвучали оба выстрела, свое дело они сделали. Жители спросонок выбегали на улицу. Услышав поданный пушкой сигнал, звонарь ударил в колокол церкви Святого Утешения. Тревожный набатный звон, оповещавший о приближении серьезной опасности, был тут же подхвачен колоколами собора Святой Троицы.

Пушечные выстрелы и колокольный звон вынесли тревогу далеко за пределы города. Даже тем, кто не видел флажков на шесте у хижины дозорного, было ясно: пираты застали город врасплох, и теперь единственным спасением для его жителей будет бегство. Все ценное, пока первые группы пиратов еще не перекрыли дороги, надо было спешно грузить на повозки. Скорее запрягать лошадей в экипажи, забирать все, что только можно унести, и уходить в горы или подаваться в долину Святого Луиса, где раскинулись табачные плантации, поля сахарного тростника а у более состоятельных горожан находились и загородные усадьбы.

В доме дона Рикардо Луиса де Андрадэ, богатого коммерсанта, владельца нескольких плантаций и скота, царил переполох. На конюшне закладывалась выездная хозяйская карета, запрягался крытый шарабан и повозки для скарба. Слуги носились по дому как угорелые, выполняя приказания хозяина.

Донья Марсела хлопотала в детской, где только что пробудились, услышав колокольный звон, ее дети. Старшая дочь, которой месяц назад исполнилось пятнадцать, стояла в лиловых чулках и черных башмаках и с помощью пожилой негритянки-няни надевала на себя узкое утреннее платье. Ее брат и две сестры, младшей из которых было всего семь лет, сидели в растерянности на своих кроватках и не знали, плакать ли им от испуга или смеяться над тем, в каком неожиданном виде предстала перед ними всегда такая строгая мать. На ней были потешные коротенькие панталоны и огромный, свисавший почти до пояса ночной колпак.

Дон Рикардо в башмаках на босу ногу, в расстегнутой рубахе и ночном колпаке, из-под которого выбивались взъерошенные волосы, громко поторапливал слуг:

— Скорее! Скорее! Бросьте эти пожитки! Берите самое ценное!

Андрадэ понимал, что его богатому дому грозит наибольшая опасность. В городе были наслышаны о его коммерческих успехах, а значит, об этом могли знать и пираты. Он лично руководил сбором вещей, которые будет необходимо увезти из города, заставлял слуг укладывать в сундуки, корзины и мешки только самое ценное.

Со стороны улицы Христа Спасителя, ведущей от собора Святой Троицы до площади Утешения к дому Андрадэ, донесся грохот мчавшейся кареты. Алькальд, дон Николас де Пабло Веласкес и Васкес, не останавливая лошадей, высунулся из кареты и прокричал:

— Дон Рикардо, поспеши! Они уже близко!

Карета, шарабан и повозка уже стояли у парадного крыльца. Кое-что из вещей слуги успели погрузить в повозку, однако она все еще оставалась полупустой. Дон Рикардо, понимая, что надо спешить, иначе можно потерять главное — жену, детей и собственную жизнь, — отдал приказ:

— Марсела, немедленно с детьми в карету! — И взял из рук слуги два заряженных пистолета.

Повторять повеление не пришлось. Семейство Андрадэ скоро разместилось в экипаже, в шарабан дон Рикардо усадил управляющего, старую няню, повара и своего личного слугу. Остальным слугам он приказал забирать все, что они будут в силах унести, и немедленно уходить в горы.

Тем временем старшая дочь Андрадэ Каталина, вспомнив о чем-то, кивнула матери: «Я сейчас!» — выскочила из экипажа и стремглав побежала в сад, к дуплу старого манго…

Отдав последние распоряжения, дон Рикардо поднялся на подножку кареты. «Где Каталина?! Она побежала в дом…» — обратилась к нему донья Марсела. Дон Рикардо подумал: «Каталина, наверное, пересела к любимой няне в шарабан» — и, чтобы убедиться, громко спросил:

— Все сели?

— Да, ваша милость, — ответил забравшийся на козлы кучер.

— А в шарабане?

— Все здесь, хозяин, — раздался голос слуги.

— Вот видишь, все на своих местах, — сказал дон Рикардо жене, которая от переполнявшего ее страха была не в силах вымолвить в ответ ни слова.

В тот самый миг совсем близко зазвучали выстрелы, затем послышались крики горожан и восторженный рев пиратов, принявшихся грабить город. На церковную площадь выбежала толпа во главе с толстым булочником, который бросил на землю свою корзину и мешок и завопил, будто его и вправду резали:

— Убивают! Режут! Они уже здесь! Помогите!

Лошади, почуявшие опасность, испуганные обезумевшей толпой, рванули с места. Карета, шарабан, а за ними и повозка понеслись вверх по улице Бока. Донья Марсела, в ужасе, еле слышно наконец выдохнула:

— Где Каталина? Она вошла в дом.

Дон Рикардо, уверенный, что его любимой дочери, тем более после того, как он велел всем садиться в экипаж, в доме делать было совершенно нечего, спокойно ответил:

— Она с няней в шарабане, — и тут же приказал кучеру: — Смотри, чтобы шарабан не отставал!

— Что вы, ваша милость. Там хорошие кони. Мой брат умеет ими управлять.

Горожане поспешно уходили в горы.

Местные власти знали, что в прибрежных водах появились корабли английских флибустьеров, но к встрече с ними подготовиться не успели. Один из жителей города — известный и всеми уважаемый корсар Хуан Васкес, гроза морских контрабандистов, от которого не раз приходилось туго и крупным пиратским судам, пребывал в далеком плавании. Вдали от родного берега бороздили моря суда корсаров Франсиско Тристы, Хосе Валентина Помареса и Хуана Франсиско Эрнандеса. А отряду городской обороны, который состоял из нескольких десятков аркебуз и пистолетов, было не под силу оказать серьезное сопротивление морскому десанту пиратов.

В заливе Касильда стояло три пиратских корабля, а значит, на берег во главе со своим предводителем — бывалым английским пиратом Чарльзом Гантом — высадилось не менее трех сотен жаждущих наживы головорезов. Одним из трех капитанов был некий Боб, известный на Багамах и в Мексиканском заливе под прозвищем Железная Рука. Боб согласился на предложение английского флибустьера принять участие в набеге на город Тринидад, однако вскоре пираты повздорили.

Англичанину не понравилась манера Боба высказывать без обиняков все, что он думает. Помимо этого Железная Рука происходил из ирландцев, недавно осевших в Америке, а те, по мнению Ганта, истого британца, были заражены опасным свободомыслием. Бобу, в свою очередь, не понравился вызывающий тон Ганта, которым он позволял себе общаться с другими капитанами.

Однако тогда их удалось примирить; в итоге ранним утром 4 ноября 1702 года пираты подошли к берегам испанских владений на острове Куба, сумели высадиться никем не замеченные и принялись грабить слабо защищенный богатый приморский город Тринидад.

…По пиратским законам, все, что удалось награбить, складывалось в общий котел. Потом в зависимости от положения и выполняемых обязанностей на судне каждый получал свою долю. Но Железная Рука присоединился к Чарлзу Ганту со своими восьмьюдесятью матросами, поставив одно условие, которое поначалу показалось Ганту странным, а потом было принято: захваченных Бобом или его людьми женщин Боб берет на свой корабль.

Железной Руке было за тридцать, и для пирата, как, впрочем, для любого человека того времени, это означало, что полжизни уже позади. Но Боб не собирался стариться и в глубине души еще надеялся встретить женщину, которая полюбит его и будет готова разделить с ним все трудности и опасности его скитальческой жизни.

А еще Боб замыслил с годами оставить пиратское ремесло, поселиться вместе с женой в каком-нибудь тихом городе, где о Железной Руке никто не будет знать, и закончить свои дни в кругу семьи, среди детей и внуков.

В это ноябрьское утро, казалось, Бобу чертовски повезло! Его матросы обнаружили в саду богатого дома красивую девушку и привели ее к Бобу со словами:

— Вот твоя невеста, капитан!

— Девочка, — пробормотал он. — Дитя!

Действительно, на первый взгляд перед ним стояла девочка-подросток. Он уже собрался было отпустить ее, но, присмотревшись, отметил большие серо-синие глаза, полные презрения, совсем недетской печали и гнева.

— Ого! — сказал Боб. — Она женщина! Не держите ее!

Девушка поправила на себе платье, откинула с лица густые черные волосы, и Боб произнес:

— Черные крылья! Она красива.

Каталина, а это была именно она, спросила:

— Разве пираты воюют с женщинами?

— Нет, сеньорита, — будто смутившись, пробормотал Боб. — Но они мужчины. И умеют ценить красоту. Я не причиню вам зла. Доверьтесь мне! Сейчас это лучшее, что вы можете сделать.

И, не дожидаясь ответа, Боб отдал команду двум самым сильным матросам доставить девушку на корабль, в его каюту. Убедившись, что все награбленное уже вынесено из дома, Боб вышел на площадь Утешения, свернул на улицу Христа Спасителя и с ватагой матросов оказался у собора Святой Троицы, где уже разыгрывалась страшная сцена.

Придерживая полы черной сутаны, со стороны улицы Амаргура на площадь выбежал почтенный священник. Он видел, как пираты грабили церковь, и теперь, широко размахивая руками, кричал:

— Богоотступники! Проклинаю вас!..

Возле входа в храм священник столкнулся с пиратом, у которого через всю обнаженную грудь, от левого плеча до пояса, проходил розовый шрам. Красная повязка на голове лихо сбилась на сторону, рот растянулся в улыбке. Пират был доволен собой, в каждой руке он нес по огромной золотой чаше для святого причастия.

Дон Мануэль, так звали священника, попытался выхватить хотя бы чашу, но куда было ему, тщедушному старцу, тягаться с могучим громилой. Тот ухмыльнулся и, подмигнув своему приятелю, который стоял неподалеку, словно нехотя, медленно произнес:

— Посмотри-ка, Джимми, красная ли у этого падре кровь.

Абордажная сабля описала короткую дугу снизу вверх и вошла в живот священнослужителя. Внутренности несчастного вывалились наружу. Однако священник, памятуя о том, что в чашах хранилось святое причастие, закрыв рану рукой, вбежал в собор. Там он принялся подбирать с земли кусочки просвиры и заталкивать их себе в рот, чтобы, не дай бог, кто-либо не наступил на них и не совершил еще большего святотатства, но тут он замертво свалился к подножию алтаря.

Бобу, который не раз играл со смертью, как играет ребенок с игрушечной шпагой, от этой сцены стало не по себе. Он поморщился, но, представив большие, похожие цветом на сапфир глаза пленницы, тут же забыл о падре. День еще только начинался, впереди было много дел. Он кликнул своих людей и направился с площади прочь, чтобы продолжить обирать чужие дома.

Собор охватило пламя.

В это время Чарлз Гант с большой группой пиратов силился пробиться в здание алькальда. Там должны были храниться общественные деньги, драгоценности, принадлежащие городу, и разные бумаги, по которым английские флибустьеры без труда смогли бы определить, насколько богат Тринидад и где эти богатства следует искать.

Но когда тяжелая дверь была взломана и первый пират попытался было проникнуть в здание, он тут же вывалился обратно с раскроенным черепом. Тогда сразу два пирата бросились внутрь. Один тут же упал, перегородив собою вход, а другой выскочил с рассеченной у предплечья рукой.

Гант приказал прекратить штурм. Он велел боцману приготовить гранату — тугой матерчатый мешочек, набитый порохом и кусками рубленого железа. Фитиль быстро задымил, и когда ему осталось прогореть не более дюйма, Гант взял гранату из рук боцмана и решительно шагнул к двери. Навстречу ему сверкнуло острое лезвие, но опытный пират ожидал этого, он ловко уклонился от удара и швырнул гранату внутрь. Взрыв последовал немедля. И вслед за Гантом в проход ринулись трое его приближенных.

Через минуту они за ноги выволокли дозорного. Тот потерял сознание от полученных ран и истекал кровью. В руке его был зажат большой хозяйственный нож. На миг дозорный пришел в себя. Он попытался вскочить на ноги, чтобы ударить ножом ближайшего врага, но сразу несколько сабель вонзились в беднягу. Еще мгновение, и тело бывшего ночного сторожа было разрублено на куски. Так пираты отомстили за смерть товарищей.

Три дня и три ночи флибустьеры грабили Тринидад. Их пьяные голоса разносились по всем городским окраинам.

Город был основан в 1514 году, и располагался он на южном побережье острова Куба, открытого Колумбом на пятнадцатые сутки после появления славного мореплавателя в Новом Свете. Ко времени описываемых событий в Тринидаде проживало около трехсот семей.

Дома Тринидада были буквально опустошены, а многие разрушены. Кое-где в городе еще полыхал пожар, когда пиратские корабли, прихватив с собой стоявший под погрузкой табака небольшой испанский галеон, двухмачтовую шхуну, приписанную к порту Сантьяго, и баржи, загруженные награбленным добром, 7 ноября 1702 года ушли в неизвестном направлении.

Забившись в угол капитанской спальни, на быстроходной шхуне «Добрая Надежда», под зеленым вымпелом Боба Железная Рука, плыла навстречу неизвестности дочь богатого коммерсанта Каталина де Андрадэ.

                                                             Глава 2 КЛЯТВА ДЕ ЛА КРУСА

Вокруг стройного молодого человека, который буквально за бороду вытащил почтенного хозяина ювелирной лавки на улицу, собиралась толпа зевак. Незнакомец был одет небогато, но со вкусом. При нем была шпага. Не выпуская из рук бороду торговца, он приговаривал:

— Торгуй, да не обманывай! Деньги — не манна небесная, с неба не сыплются! Торгуй, да не будь мошенником!

Невольные свидетели этой сцены знали, сколь влиятельной персоной в их городе является ювелир.

Торговец взмолился о пощаде:

— Отдам за полцены! Ради Христа, что вы со мной делаете?!

Молодой человек почувствовал на своем плече чью-то руку, отпустил старого ювелира и, увидев перед собой незнакомого идальго, счел его поступок оскорблением. Узкий круг людей вмиг раздался, и обнаженные шпаги скрестились.

Однако то ли оскорбление было незначительным, то ли заверение ювелира отдать приглянувшееся ожерелье за полцены больше устраивало молодого человека, чем дуэль в городе средь бела дня, но он решил остановить баталию. Быстро разгадав, что его противник не особенно искусен в фехтовании, он сделал ложное движение и в следующий миг ловким ударом выбил шпагу из рук идальго.

— Сеньор, я удовлетворен и возвращаю вам вашу…

Но закончить фразу ему помешала женщина. Она схватила победителя за руку и с глазами, полными слез, взмолилась:

— Ради Пресвятой Мадонны, сеньор. Умоляю вас, не продолжайте.

Молодой человек вежливо поклонился и произнес с едва уловимым французским акцентом:

— Сеньора, я возвращаю шпагу вашему супругу и не питаю к нему вражды… Но хозяин ювелирной лавки…

Нашему герою вновь не дали договорить. Теперь это сделал сам старый ювелир. Ему очень хотелось избежать огласки, и он настойчиво потянул молодого человека за руку к себе в лавку. Того, по всей видимости, такой поворот дела устраивал. Он учтиво откланялся, но, прежде чем пойти за ювелиром, был приглашен своим соперником, знатным идальго, в гости:

— Сеньор, мы ждем сегодня вас к обеду. Наш дом находится напротив кафедрального собора, рядом с домом губернатора. Моя жена и я, мы будем вам признательны. До встречи!

Они раскланялись, и подоспевшим к месту схватки стражникам ничего не оставалось делать, как повернуть обратно.

Свидетели неожиданной дуэли, жители испанского города Картахена-де-Индиас, расходились, живо обсуждая, чем мог бы закончиться поединок, не окажись незнакомый молодой человек столь великодушным.

Почти все морские порты, красивейшие города и даже столицы иных государств своим появлением и дальнейшим ростом обязаны развитию торговых путей. В Новом Свете одним из таких городов была Картахена.

В Картахене было на что посмотреть и где повеселиться. Но капитан Педро де ла Крус — так звали молодого человека, который отчитал ювелира и с достоинством вернул шпагу местному сеньору — ходил по торговым рядам и нарядным улицам Картахены, обуреваемый грустными мыслями.

После того памятного дня в Тринидаде, когда в доме дона Рикардо де Андрадэ, устроившего отменное торжество в честь своего сорокалетия, Педро де ла Крус впервые увидел его старшую дочь — Каталину, все званые рауты он невольно сравнивал с тем праздником. Вот и сейчас он думал о новом приглашении на обед, где, скорее всего, будут красивые женщины, но перед глазами стояла Каталина.

Он нашел ее среди роскоши большого праздника: миловидные женщины в вечерних туалетах, блеск драгоценностей, музыка, изысканные беседы. И среди этого блеска самой необычной ему показалась девушка в бальном платье, которое было ей несколько велико, дочь дона Рикардо. Тогда ее впервые вывели в свет. Он скользнул по девушке рассеянным взглядом, прошел было мимо, но внезапно остановился. Ему показалось, что он где-то уже видел это лицо. Педро внимательно оглядел Каталину, и от волнения у него вдруг перехватило дыхание. Ведь это же лицо его матери! Он закрыл глаза на мгновение. Нет-нет! Каталина лишь отчасти была похожа на мать. И цвет глаз другой, и волосы иные. И она — подросток, почти дитя. Но и его мать в чем-то походила на ребенка. И все-таки где он раньше встречал Каталину? Во сне, в мечтах или наяву? В тот вечер вся жизнь, предшествующая этой встрече, представилась ему лишь прелюдией. Он понял, что жил только для того, чтобы приехать однажды в Тринидад и встретить эту женщину, чтобы никогда с ней не разлучаться. Он захотел сказать ей все это тотчас, прямо на празднике, но удержался, боясь испугать девушку столь неожиданным признанием. Педро решил подарить ей самое дорогое, что у него было, — рубиновый кулон, который мать дала ему на прощание как талисман, когда он уезжал из Бордо.

Сначала ему пришло в голову, что Каталина не примет подарка, но какое-то новое, исходящее из самого сердца чувство подсказало ему: «Примет!» К концу вечера между молодыми людьми установилось таинственное взаимопонимание, они не говорили друг другу ни слова, а только, словно невзначай, обменивались взглядами.

Кулон он вручил Каталине в день ее пятнадцатилетия, после вечерней мессы в соборе Святой Троицы. Вложив кулон в ее влажную ладонь, он сказал нечто, чего сам от себя не ожидал:

— Примите… Он красный, как яблоко, и спасет вас.

Каталина поднесла кулон к губам, подышала на него и сказала:

— Это яблоко, но не раздора. Это яблоко согласия! — Она поднялась на цыпочки, поцеловала Педро в щеку и, вспыхнув, убежала прочь.

Потом он узнал, что родители строго осудили девушку за то, что она приняла такой дорогой подарок. К тому же от мужчины, который старше ее на несколько лет, но которому «нужно было еще доказать, на что он способен в жизни». Каталина не захотела расставаться с подарком, отныне ставшим ее талисманом, и спрятала драгоценность в дупле старого манго.

На юге Европы в 1702 году выдалась засуха, и торговые испанские дома по высокой цене и с охотой скупали в колониях солонину, вяленое мясо и невыделанные шкуры. Первое крупное предприятие, которое поручили молодому капитану в Картахене, не просто удалось, но принесло ему хороший доход и позволило завязать полезные знакомства. Он дважды бывал на приеме у генерал-губернатора, где был представлен известному французскому корсару Жану Батисте Дюкассу, был приглашен на званый бал по поводу Рождества, где был замечен многими молодыми красавицами Картахены.

Сегодня у владельца самой богатой ювелирной лавки в городе он приобрел превосходное жемчужное ожерелье, оно должно было стать замечательным подарком той, к кому расположено сердце капитана. Правда, эта покупка обернулась для Педро дуэлью, и ювелир пострадал, но именно он был во всем виноват. Мало того, что заломил за ожерелье высокую цену, целых четыреста дукатов [1], когда Педро выложил аккуратно отсчитанные дукаты, попытался подсунуть молодому человеку подделку — точную копию дорогой жемчужной нитки. Однако закончилось дело как нельзя лучше: ожерелье, которое действительно стоило не менее трехсот пятидесяти дукатов, досталось Педро всего за двести.

Казалось, у Педро есть все причины для радости, и все же де ла Крус продолжал пребывать в мрачном настроении.

Выглядел он следующим образом: выше среднего роста, атлетического телосложения, всегда аккуратно одетый, он умел носить шпагу с каким-то особым изяществом, которое любому знающему толк в фехтовании человеку недвусмысленно говорило — владелец носит шпагу не для бутафории.

На вид ему было чуть более двадцати. И действительно, двадцать три года назад он родился в богатой семье правительственного чиновника во французском городе Бордо. Пьер де ла Круа — таково было его настоящее имя. Он учился, однако диплом бакалавра не получил. Его он был вынужден променять на вольную жизнь моряка: два года плавал по Средиземному морю под вымпелами разных капитанов. Пьера тянуло домой, но всякий раз, когда он возвращался в родной Бордо, происходили стычки с отцом. После очередной ссоры, когда родитель ударил сына по лицу, Пьер навсегда оставил отчий дом. Нанявшись на торговый корабль, Пьер пришел в испанский порт Сантандер. Плавал на испанских судах, потом ушел за океан в Сантьяго-де-Куба, а затем, приняв испанское подданство, поселился на постоянное жительство в городе Тринидаде.

Педро де ла Крус хорошо зарекомендовал себя перед городскими властями как знающий морское дело офицер, а перед горожанами — смелым и справедливым, воспитанным молодым человеком. Помощник городского нотариуса Антонио Игнасио Идальго стал его другом. Известный испанский корсар капитан Хуан Васкес оказывал ему протекцию. Богатый коммерсант Рикардо Луис де Андрадэ подумывал о покупке небольшого судна, на которое капитаном намеревался пригласить Педро де ла Круса. Благосклонно к нему относился и губернатор Тринидада дон Херонимо Франсиско де Фуэнтес и Террерос.

Среди сверстников Педро слыл храбрецом, превосходно владеющим шпагой. За год он выиграл три дуэли, в каждой из них он участвовал как защитник незаслуженно оскорбленных. Вокруг его имени создался ореол славы и таинственности, что заставляло молодых девушек Тринидада при встрече с ним опускать глаза и краснеть. Многие мамаши считали Педро хорошей партией для своих дочерей, хотя пока выжидали, когда счастливый случай улыбнется молодому моряку и он немного разбогатеет.

Месяц назад Педро получил выгодное предложение от дона Рикардо, который зафрахтовал у гаванского купца небольшое судно и собирался отправить на нем капитаном де ла Круса. Педро должен был доставить в Картахену тысячу связок табачного листа. В то время в порту находился предприимчивый коммерсант из города Санкти-Спириту, расположенного неподалеку от Тринидада, он предложил Педро тайно перевезти и вручить контрагенту в Картахене партию солонины и выделанных бычьих шкур. За это Педро получил бы солидное вознаграждение.

Небольшая двухмачтовая шхуна, выйдя из устья реки Гуаурабо, где в то время располагался порт Тринидада, уже ставила полные паруса, когда вдогонку ей был произведен пушечный выстрел, означавший, что власти приказывают судну возвратиться в порт. Педро де ла Крус пережил в тот день весьма неприятные минуты. Первое, что он тогда подумал, — властям стало известно о контрабандном вывозе из города солонины и шкур, и теперь его арестуют.

На причале судно ожидал сам губернатор. Только вера в свою счастливую звезду, на которую уповал Педро с тех пор, как оставил родной Бордо, помогла ему не потерять самообладания и не вызвать подозрений у такого опытного человека, как дон Херонимо Франсиско де Фуэнтес и Террерос.

Поднявшись на борт, дон Херонимо и Педро прошли в каюту. Там, после длинной и мучительной тирады, мучительной потому, что Педро долго не мог понять, куда клонит и чего хочет от него губернатор, тирады о том, что местные власти высоко ценят храбрость и честность молодого капитана, Педро получил от дона Херонима секретный пакет к генерал-губернатору Картахены. Этот пакет следовало вручить по назначению не позже чем через час после прибытия судна в порт.

Как впоследствии стало известно, дон Херонимо сообщал испанскому генерал-губернатору Новой Гренады о том, что в водах Карибского моря появилась флотилия английского пирата Ганта, и в этой связи просил у него помощи порохом и ядрами.

Но за неделю до назначенного дня отплытия Педро из Картахены стало известно, что город Тринидад подвергся нападению английских пиратов, разграблен и сожжен.

Что произошло с семьей дона Рикардо, Педро не знал, и мысль о том, не случилось ли что-нибудь с милой его сердцу Каталиной, неотступно преследовала молодого моряка, именно это терзало его душу. В мешочке на груди у него хранился подарок Каталине — драгоценное ожерелье. Педро знал, что в католических испанских семьях считается неприличным, когда девушка принимает подарки от малознакомого мужчины. Но Каталина так обрадовалась кулону… И на этот раз он решил подарить ей, в знак своего расположения и в качестве доказательства своего удачного плавания, дорогую нитку жемчуга, зерна которого переливались молочно-белым цветом. Но для Педро дело было не столько в цене этого подарка, сколько в его цвете — символе чистоты и невинности.

А в Картахене молодой капитан простоял еще месяц. Генерал-губернатор снарядил все-таки судно, как просил его о том дон Херонимо. И когда де ла Крус привел шхуну к пристани в Гуаурабо, город уже несколько подлечил раны, полученные от набега пиратов. На причале Педро встречал его лучший друг — помощник городского нотариуса Антонио Игнасио Идальго.

Первым делом Антонио справился о здоровье капитана и поинтересовался, успешным ли было плавание, чуть позже он сообщил, что старый губернатор погиб. Причем не во время нападения пиратов, а темной ночью на одной из улиц города от руки неизвестного. Эта неприятная новость заставила Педро на какое-то время забыть о том, что он намеревался спросить у Антонио.

— Какая нелепость! — говорил Педро другу. — Я выполнил его поручение к генерал-губернатору Картахены…

— Крепись! Его уже нет. А у тебя все впереди. Я предчувствую, что скоро ты будешь капитаном собственного корабля.

Педро поручил разгрузку судна старшему помощнику и вместе с Антонио верхом отправился в город. Через круп стройного андалузского жеребца, то и дело игравшего под седоком, были переброшены два кожаных мешка, полные золотых дукатов, которые надлежало вручить дону Рикардо как выручку за проданный в Картахене табак. Еще на корабле Педро надел приобретенный в Картахене новый костюм. Он спешил посетить дом Андрадэ не столько ради того, чтобы отчитаться за сделку и вручить деньги дону Рикардо, который отправлял его в плавание, сколько ради того, чтобы поскорее повидать Каталину. Находясь три месяца вдали от любимой, Педро остро ощущал тоску по ней.

Нетрудно представить себе, что почувствовал Педро, когда Антонио приступил к рассказу о пиратском налете, о том, что случилось с дозорным, о том, как разграбили и сожгли собор, и наконец произнес:

— Бедный дон Рикардо! После делового визита сразу заходи ко мне.

— Я вручу ему деньги и буду у тебя. А что с ним?

— Бедняга до сих пор не может прийти в себя. Добро-то он успел вывезти, а вот старшую дочь Гант увез с собой.

Конь отпрянул к обочине, словно у него, а не у его хозяина на миг в груди остановилось сердце. Скосив карий глаз на седока, конь будто спрашивал: «Что случилось? Отчего хозяин, так резко натянув, вдруг обронил поводья?»

Антонио подъехал, чтобы успокоить друга:

— Что с тобой?

— Мне холодно! — сказал Педро.

— День сегодня жаркий! — сказал Антонио, начиная догадываться о чувствах, которые испытывал Педро.

— А мне холодно!

— Извини, Педро. Я ведь не знал.

— А если б знал, не сказал?

— Сказал бы, но не так.

Погрузившись в свои мысли, путь к городу друзья продолжили молча. Конь Педро то и дело прядал ушами, а из широких, нервно ходивших ноздрей с шумом вырывалось возбужденное дыхание.

— Как это случилось? — нарушил молчание Педро.

— Когда все уже было готово к отъезду, Каталина вдруг выскочила из экипажа и побежала в сад. Тем временем Андрадэ, полагая, что дочь его пересела в шарабан к няне, распорядился трогать. Пираты уже орудовали на соседних улицах. Андрадэ до сих пор не может понять, зачем его дочери понадобилось бежать в сад в такую минуту.

Жеребец снова покосился на седока, почувствовав, что с тем творится неладное. Но каким чутким ни был конь, ему не дано было узнать, что его хозяин только что догадался, зачем Каталина побежала в сад.

— Кто ее видел у Ганта?

Голос Педро испугал Антонио, и он поспешил с ответом:

— В одной из лодок к пиратскому флагману везли раба, похищенного из дома твоего приятеля Васкеса. С наступлением темноты негру удалось бежать. Он вплавь добрался до берега и рассказал все, что знал.

У самого въезда в город Педро подал стремена вперед, и конь послушно остановился. Переложив кожаные сумы на лошадь друга, Педро попросил его:

— Отвези это дону Рикардо. Там деньги за товар, расчеты и все необходимые бумаги. Скажи, что я удачно продал его табак, поэтому привез больше, чем он запрашивал. А я зайду к нему позже.

Друзья пожали друг другу руки, и Педро направил коня прочь от города, к полю. У входа в небольшой сложенный из камня дом возвращения Педро ждал его верный слуга Бартоло, крепкий малый, некогда, еще мальчиком, привезенный работорговцами из Сенегала. Он искренне привязался к молодому капитану, который выкупил его из рабства и сделал свободным горожанином.

В пору, когда Бартоло был еще рабом, он подрезал деревья в саду хозяина. Тот спустил с цепи собак, и негр вынужден был защищаться. Одну из собак, налетевших на него, Бартоло убил ударом кулака. Пес оказался любимцем хозяина. Плантатор принялся бить беднягу. В это время мимо проезжал де ла Крус. Узнав причину жестокой расправы, Педро предложил рабовладельцу вместо строптивого раба, которого хозяин все равно запорет насмерть, кругленькую сумму и предоставил Бартоло полное право самому устраивать свою жизнь, как тому заблагорассудится. Негр пожелал служить Педро.

Верный Бартоло не знал причины терзаний Педро но чувствовал, что она очень серьезна.

Была глубокая ночь. Стоило Педро вернуться домой как горячий ужин был подан на стол. Однако он не притронулся к еде, лег в постель, не раздеваясь, и велел убрать из комнаты светильник.

Сильному человеку важно пережить первые минуты отчаяния. Одолев состояние крайней безнадежности, он заставляет себя свыкнуться с тем, что так потрясло его поначалу. Затем он собирает волю в кулак, принимает решение, что ему в данной ситуации делать, и начинает действовать.

Так произошло и с Педро. На третьи сутки он попросил Бартоло подать ему еду. Плотно пообедал, привел себя в порядок, переоделся в новое платье и вышел из дому. К Педро уже дважды приходили слуги от дона Рикардо, но он отвечал, что болен. А теперь принял твердое решение, хотя пока понятия не имел, как соберет крупную сумму денег, необходимую для выполнения задуманного плана. Шуточное ли дело, в только что разграбленном городе найти 20 тысяч дукатов и получить их под честное слово. Сумма в 10 тысяч дукатов равнялась годовому жалованью самого генерал-губернатора Кубы. А Педро последним удачным плаванием заработал всего 650 дукатов плюс жемчужное ожерелье.

Педро попросил Антонио сохранить в тайне его чувство к Каталине и первым делом, скрывая истинную причину своего визита, направился к дону Лукасу Понсиано де Эскасена, настоятелю сожженного пиратами Ганта собора Святой Троицы.

— Падре, за святотатство, совершенное над собором Великой Святой Троицы морскими разбойниками, я должен отомстить. Благословите на подвиг. Соберу нужные деньги, куплю в Гаване судно и буду корсаром до тех пор, пока не рассчитаюсь с Гантом, — решительно заявил Педро священнику.

— Сын мой, да осенит тебя десница Господня! Бог по заслугам оценит твою решимость. На подаяния верноподданных Святой Троицы мы думаем начать строительство нового собора, — священник дал понять молодому человеку, что денежной помощи от церкви ему ждать не следует.

Да Педро и предполагал, что так будет, на церковные деньги он не рассчитывал, он надеялся на поддержку пресвитера у нового губернатора, который должен был снабдить капитана рекомендательным письмом к наместнику испанской короны в Гаване. Дело в том, что новый губернатор Тринидада, который сменил дона Херонимо, был сторонником австрийского двора. Педро понимал, что губернатор может холодно отнестись к его затее, когда узнает, что де ла Крус был французским подданным.

— Прошу вас, падре, замолвить за меня слово у губернатора.

— Замолвить-то я замолвлю… И благослови тебя Господь! — с готовностью пообещал служитель божий.

Очень скоро молва облетела город: де ла Крус собирается стать корсаром, чтобы отомстить Ганту. Посыпались пожертвования, и Педро собрал шесть тысяч дукатов. Губернатор не оказал ему никакой помощи и, зная, что у молодого капитана нет нужных денег, отделался обещанием вернуться к разговору о рекомендательном письме, когда у Педро будет необходимая для покупки судна сумма.

Помощи просить было больше не у кого. Капитан Хуан Васкес все не возвращался в порт. Педро обошел каждый дом в городе, за исключением одного. К дону Рикардо он заходить не стал. Встреча с отцом Каталины, которого Педро считал главным виновником того, что случилось, была невыносима для него, и он ее всячески избегал.

Казалось, решению, которое принял Педро, было не суждено осуществиться. Однако помощь пришла неожиданно от доньи Марселы, матери Каталины, которая остановила в конце мая свой кабриолет у дома Педро, вошла к нему и сказала:

— Рикардо плох. Вы, сеньор Педро, напрасно не навестите его. Он был всегда к вам так добр. Мы знаем что вы собираетесь разыскать Ганта и отомстить ему за осквернение нашего собора Святой Троицы. Встретите нашу девочку, дайте нам знать о ней. В кабриолете у меня восемь тысяч дукатов. Это от нас с Рикардо. Найдите нам нашу Каталину! — и донья Марсела, не выдержав, залилась слезами.

Педро усадил ее в кресло, а Бартоло тут же принес глиняную кружку с целительным напитком из цветков апельсина.

Донья Марсела отпила глоток и закрыла глаза.

— Пейте, пейте, донья Марсела, вам будет легче!

— Хорошо, Педро, — прошептала убитая горем мать, — только ты найди ее нам!

Педро смотрел на осунувшееся от страданий лицо доньи Марселы, находил и не находил в нем черты милой его сердцу Каталины. Он преклонил колено, склонился к холодной руке доньи Марселы и прошептал:

— Я найду ее! Клянусь!

— Заходи к нам. Рикардо тебя ждет.

— Я зайду, — пообещал Педро, — только не сегодня и не завтра. Но я обязательно буду.

В июне 1703 года, к счастью для Педро, сменился губернатор Тринидада. Им стал дон Кристобаль Франсиско Понсе, сторонник французского короля Людовика XIV. Новый губернатор написал необходимое рекомендательное письмо. К этому времени в Тринидад возвратился корсар Хуан Васкес. Он, несмотря на то что месяц назад его «Марианну» потрепало в бою английское пиратское судно и теперь его кораблю была необходима основательная починка, как всегда, пребывал в отличном расположении Духа. Васкес дал Педро ряд ценных советов, написал письмо к одному деловому человеку в Гаване и подарил будущему корсару украшения из драгоценных камней стоимостью в две тысячи дукатов.

Теперь Педро де ла Крус мог смело браться за выполнение задуманного им плана. Он отдал коня верному другу Антонио, тепло попрощался с родителями Каталины, заколотил свой скромный дом и вместе с Бартоло на первом же торговом судне отправился в Гавану.

                                                                     Глава 3 ГАВАНА

Ко времени описываемых событий Испания была втянута в военный конфликт с Англией и Голландией. Испанские колонии, в том числе и Куба, по сути, вели войну против тех, кто вчера еще был их союзником и чьи корабли имели приют в колониальных испанских портах. Куба, находясь за тысячи миль от королевских дворов, борьба между которыми вовлекла ее в военный конфликт, вместо того чтобы заниматься производством сахара, разведением скота и выращиванием табака, вынуждена была взяться за оружие и защищаться от нападений.

В столице острова Куба, городе Гаване, наступили неспокойные времена. Среди местного населения было немало сторонников английского двора, которые объединялись вокруг полковника Лоренсо де Прадо. К тому же чуть более чем на пушечный выстрел от гавани уже стояла английская эскадра в тридцать пять кораблей под началом адмиралов Грайдена и Уолкера.

Под покровом темной июльской ночи, в непогоду, рискуя сесть на коралловые рифы Мариэля или быть расстрелянным из пушек форта Эль-Морро, капитан торгового судна, на котором находились Педро де ла Крус и Бартоло, без опознавательных огней вплотную подошел к входу в гавань. Наутро судно получило разрешение войти в порт, и уже обед Педро де ла Крус заказывал хозяину харчевни «Роза ветров», окна которой выходили на обширный торговый причал Гаваны.

У хозяина небольшого, стоявшего на бойком месте трактира была уйма дел. Меж тем он счел своим долгом выяснить, что за птица у него поселилась. Хозяин видел, как Педро, держась с таким достоинством, снял комнаты для себя и для слуги, а затем усадил своего чернокожего за тот же стол, где обедал сам.

— Вам понравилось жаркое из поросенка? — хозяин «Розы ветров» подошел к столу, за которым сидели Педро и Бартоло.

— Да, — коротко ответил де ла Крус.

— А не подать ли вам к нему соус из бобов?

— Подавайте, если он у вас есть, — так же сухо ответил Педро.

— А может быть, сеньор желает французского вина? Я недавно получил бочонок из Бордо.

Этот вопрос несколько удивил молодого капитана. Он оторвался от еды, внимательно поглядел на хозяина, стремясь угадать, действительно ли тому удалось определить, что он француз по происхождению, да еще из Бордо, или это совпадение.

— Вы не верите, что у меня есть отличное красное вино? — трактирщик по-своему истолковал пристальный взгляд Педро.

На что Педро просто ответил:

— У вас, любезнейший хозяин, есть ко мне разговор? Если так, присаживайтесь и спрашивайте, что вас интересует.

Теперь в свою очередь удивился хозяин, которого проницательность и прямота гостя несколько обескуражили. Но пожилой трактирщик был опытен и по натуре упрям, тем более что начало разговора его заинтриговало.

— Так сеньор желает французского вина? — переспросил хозяин, присаживаясь к столу.

— Если у вас ко мне разговор, то угощайте, и на этом сойдемся.

Трактирщик кликнул жену, та приказала одному из слуг спуститься в подвал. Через несколько минут темно-красный напиток уже заискрился в кружках. В морских скитаниях кружка вина, особенно доброго французского бордо, нередко сближает людей. А хозяин «Розы ветров», проявляя поначалу только профессиональное любопытство, через полчаса уже превратился в собеседника, который, казалось со стороны, многие годы хорошо знал де ла Круса. Теперь трактирщик уже считал своим долгом поведать молодому человеку, приехавшему испытать свое счастье в Гавану, как можно больше. Педро счел преждевременным открывать цель своего приезда, но от беседы не отказался.

— Ох, как неприятны эти осложнения, — быстро говорил новый знакомый. — За последние пять лет кто только не останавливался у меня: и англичане, и голландцы, чаще те, кому посчастливилось возвращаться из колоний домой. У всех были полные кошельки. За эти годы я надстроил третий этаж с мансардой. Правда, вместо англичан и голландцев теперь появились французы с их хорошими манерами, добротными товарами, но с ними пришла и опасность. А когда солдаты говорят о войне, они чаще это делают не за столом трактира. Согласитесь, дон Педро. Одного ядра английской пушки достаточно, чтобы моя «Роза ветров» превратилась в развалины, и усталому путнику никто уж не смог бы указать правильного пути, — с нескрываемой гордостью повторил трактирщик, очевидно, кем-то удачно высказанную мысль по поводу его гостеприимного заведения. — Я не политик, и мне все равно, кто король Он далеко. Лишь бы генерал-губернатор не притеснял торговлю. Да и война не отрывала людей от дела. Мой зятек — табачник. Только-только у него пошли дела. Повысился спрос на табак. Так на тебе, призвали в ополчение. Тревожно сейчас в Гаване, сеньор. Но вы не беспокойтесь, я готов вам помочь.

Педро внимательно слушал трактирщика, не перебивая, отмечал про себя, что обстановка, должно быть, весьма благоприятная для осуществления его замысла. Просидев за беседой более часа, Педро встал, собираясь уйти.

— Так вы мне и не сказали, сеньор, чем я могу быть вам полезен, — напомнил хозяин «Розы ветров».

— Пока, милейший, я благодарен вам за вкусный обед и прекрасное вино. Я моряк и ищу место капитана. Хочу наняться к хорошему судовладельцу на приличное судно. Если порекомендуете меня одному из них, окажете мне услугу, — с этими словами Педро надел шляпу и вышел на улицу.

Хозяину «Розы ветров» понравился молодой де ла Крус, тем более что капитаны в его трактире останавливались не так уж часто. А Педро и рассчитывал в своих поисках на хозяина гостиницы средней руки. Будущему корсару казалось, что только с его помощью он может познакомиться с судовладельцами, а когда судно будет приобретено, и подобрать бывалых моряков.

Выйдя на улицу, Педро без промедления направился во дворец генерал-губернатора. Внешний вид де ла Круса заметно отличался от того, как выглядели простые горожане. Наряд, приобретенный у модного портного в Картахене. На боку, подхваченная яркой Щегольской перевязью, длинная шпага. Он воспользовался советом, который дал когда-то молодому капитану Хуан Васкес, и во дворце, сунув в руки секретаря золотой дублон [2], оказался среди первых, кто попал в этот день на прием.

С начала 1703 года, после смерти генерал-губернатора Кубы, его обязанности исполняли по гражданской линии почтенный аудитор граф Николас Чирино Ваудебаль, а по военной с успехом вел дела начальник форта Эль-Морро генерал Луис Чакон,

Чирино был в возрасте, полноват, но с худым запавшим лицом; он внимательно выслушал де ла Круса.

— Имею твердое намерение, ваше сиятельство, приобрести корабль. На то располагаю нужными деньгами. Затем хочу просить вас оказать мне содействие в получении патента на каперство, — закончил свое короткое, но предельно ясное изложение дела Педро, — Вот рекомендательное письмо от дона Кристобаля Франсиско Понсе, как вы знаете, губернатора Тринидада, а вот этим письмом известный вам корсар Хуан Васкес свидетельствует мои благие намерения, — и Педро вручил оба письма правительственному аудитору.

Чирино прочел их сразу же, при Педро, и заявил:

— Похвально, капитан! В такое бурное и тревожное время каждый, кто верен королю Филиппу Пятому, должен быть патриотом.

— Надеюсь честно и верно послужить интересам короля, ваша светлость, и моей второй родине.

— Ах да! Вы же по происхождению француз, — заметил с улыбкой дон Николас Чирино. При этом он вспомнил о недавних встречах с французскими моряками. У него в доме теперь только и разговоров, что о Франции. Вспомнил он и о том, что женщины его многочисленного семейства день и ночь наряжаются во французские платья, преподнесенные им галантным адмиралом Шато-Рено.

Де ла Крус верно понял благосклонность этой улыбки, но все же без промедления произнес:

— Ваша светлость, помогите мне доказать верность короне Испании. Письмо капитана Васкеса было адресовано другому лицу, вы позволите мне забрать этот конверт?

— Конечно! — аудитор возвратил письмо Васкеса. — Но, капитан, я не об этом. Французы не раз доказывали свою дружбу испанцам. Даже здесь, на Кубе. К примеру, прошедший год. Он был самым благоприятным для нашего города и для всего острова. Торговые ряды ломятся от разных товаров, горожане закладывают строительство новых домов, в сельском хозяйстве расцвет: табак и сахар хорошо идут во Франции. Под охраной военных французских кораблей наши суда благополучно добираются до европейских портов. Правда, каботаж несет солидные потери от расплодившихся вокруг Ямайки, Гаити, Багамских островов английских и голландских флибустьеров. Но вот вы и станете им помехой. Я не сомневаюсь в вашей честности и порядочности, капитан де ла Крус. Тем более что вы ведь присягали испанскому королю.

— Благодарю вас, — Педро слегка поклонился.

— Честно говоря, меня смущает несколько ваша молодость, — продолжил аудитор, ожидая реакций молодого капитана. И когда увидел, как сверкнули глаза де ла Круса и к лицу прилила краска возмущения, добавил: — Но не беда.

— Во-первых, ваша светлость, да будет мне позволено думать, что вы шутите, а во-вторых, благородство, храбрость…

— Ну, полно, полно. Я знаю, что Альваро де Базан [3] был не старше вас, когда впервые повел корабль в бой с противником.

— Молодость не помеха верности королю!

Аудитор кивнул и произнес:

— Ну, а что касается вашего дела, конечно, я и генерал Луис Чакон, к которому рекомендую обязательно попасть на прием, вам поможем. У генерала сейчас много дел. Но я уверен, вы найдете способ повидать его, если только сегодня прибыли в Гавану, а уже получили аудиенцию во дворце губернатора, — Николас Чирино вновь приятно улыбнулся. — Допустим, храбрый комендант окажет вам содействие в получении патента. Однако затруднение я вижу в другом, — и поскольку аудитор поднялся со своего кресла, Педро с поспешностью вскочил на ноги. Сердце его застучало быстрее. — Как вы сами заметили, капитан, Гавана обложена кораблями противника. Оба адмирала: и Грейден, и Уолкер — старые морские волки. В военной доблести им не откажешь. Поэтому дон Луис Чакон распорядился мобилизовать для защиты города все суда, что были на плаву. Все вооружение, которым он располагал, как говорится, в деле. Но дерзайте, мой юный друг, и после сообщите мне название корабля. Я в тот же день прикажу составить для вас необходимые бумаги, — закончил аудитор и дружелюбно протянул де ла Крусу руку.

— А где сейчас, ваша светлость, я мог бы встретить коменданта форта? — с почтением пожимая протянутую руку, спросил де ла Крус.

— О, этого и я не знаю! Однако вы горячи, капитан Терпение корсару не помешает. Вот завтра с утра пораньше советую искать его у пушек Эль-Морро. До свидания, и желаю успеха.

На следующее утро, однако, Педро не удалось разыскать генерала Чакона. Встреча их состоялась лишь через неделю. Но эти семь дней не прошли для капитана даром. С помощью хозяина «Розы ветров» Педро перезнакомился с разными людьми, которые обрисовали ему положение в Гаване с исключительной точностью. Многое он узнал и о неутомимом коменданте гаванского форта, который официальных аудиенций ввиду опасности, грозившей городу, сейчас не давал. Генерал ежедневно объезжал укрепленные редуты, батареи, сторожевые посты, принимал участие в строевых учениях отрядов ополчения. Педро не раз сожалел, что с ним нет его доброго коня, но деньги на покупку нового расходовать не решался.

Их встреча с генералом Чаконом состоялась ранним утром у комендатуры гаванской крепости «Трех королей», более известной под названием Эль-Морро. Эта цитадель была добротно отстроена в конце XVI века знаменитым итальянским военным инженером-архитектором Баутйстой Антонельи, находившимся тогда на службе испанских королей. Встреча с генералом закончилась «дуэлью», после которой комендант остался де ла Крусом весьма доволен.

Внимательно выслушав то, с чем к нему пришел Педро, Чакон по-своему решил проверить молодого капитана и предложил ему фехтовать. Они надели маски, нагрудники, и как ни потел от стараний слывший искусным фехтовальщиком уважаемый комендант, Чакон быстро получил три укола и под изумленные возгласы присутствовавших офицеров и солдат дважды нагибался к земле за своей шпагой. Педро решил схитрить и, уходя в защиту, позволил шпаге Чакона сделать укол, отчего комендант пришел в неописуемый восторг и прекратил встречу со словами:

— Вам не плавать надобно, а возглавить одну из моих рот! — Но, увидев, что это лестное предложение не произвело никакого впечатления на молодого человека, продолжил: — Знаю, знаю вас, упрямцев из Бордо. Но помочь, однако, не могу, Одно вооруженное судно, даже при таком, допустим, храбром капитане, как вы, не склонит баланс сил в нашу пользу. Мы против превосходно оснащенных англичан. Вот если они уйдут, тогда другое дело.

Педро позволил себе вольность взять коменданта под руку и отвести его в сторону для доверительного разговора.

— Уверяю вас, ваше превосходительство, англичане здесь не для открытой атаки на порт. Неужели вы не понимаете? Их присутствие должно поддержать сторонников австрийского эрцгерцога и подбить их на внутренние беспорядки, А для борьбы с беспорядками в городе, господин генерал, вам не нужны корабли, — вполголоса заявил удивленному Чакону молодой капитан.

— Ого, голубчик, я вижу, вы ко всему еще и политик! Но об отступниках я побеспокоюсь и сам. По ночам они пробираются в город, но очень уж ловко. Мне бы только поймать хоть одного лазутчика. Тогда вы посмотрите, что будет с теми, кто идет против короля! А пока английская эскадра стоит у города, извините, я ничем вам помочь не могу, — неожиданно резко закончил генерал Чакон. Но тут же, спохватившись, что молодой человек ничем не заслужил такого отношения к себе, добавил: — Достаньте посудину, так и быть, я помогу вам ее вооружить. И приходите сюда в субботу к пяти дня, я вас кое-кому представлю.

В Субботу, после обсуждения с представителями городской знати, крупными коммерсантами и судовладельцами того, как пополнить фонды, необходимые для продолжения работ по фортификации, военный губернатор решил попотчевать своих гостей Педро прибыл в форт, когда в канцелярии коменданта Эль-Морро слуги и солдаты начинали разносить вино и сладости.

Генерал Чакон великодушно представил Педро присутствовавшим:

— Уважаемые господа, представляю вам молодого, но чрезвычайно осведомленного капитана Педро де ла Круса, моего недавнего победителя. Бьюсь об заклад, что это сейчас лучшая шпага на острове, но, заметьте, решающая схватка была за мной.

Педро низко поклонился и в некотором смущении, которое делало его еще более обаятельным, произнес:

— Сеньор генерал преувеличивает. Я не солдат, а моряк. Мое оружие не шпага, а секстан. К вашим услугам, господа.

После такого представления де ла Круса сразу обступило несколько человек. Сердце его радостно забилось оттого, что он прекрасно понимал, какие двери распахнул перед ним славный дон Луис Чакон.

И действительно, Педро получил сразу несколько приглашений к завтраку, к обеду и даже к ужину, на который обычно приглашают лишь близких знакомых. Теперь все зависело только от него самого. Педро снова начинал верить в свою счастливую звезду. Он решил, что корабль будет в его руках непременно, и настало время, не теряя ни дня, вплотную заняться поиском нужных людей.

В тот же вечер, переодевшись в более скромное платье, де ла Крус отправился в поход по портовым ночным кабачкам.

                                                                  Глава 4 БОЦМАН

За июлем прошел и август. В Гаване по-прежнему было тревожно. Ночами в городе раздавались выстрелы, слышались крики стражников. Кто-то расклеивал политические прокламации, призывавшие к сопротивлению политике короля Филиппа V, тайком распространялись острые политические стишки, направленные против аудитора Чирино и генерала Чакона. Английская эскадра все так же маячила на виду перед городом.

Каждый человек был на учете у военных властей. Де ла Крус перезнакомился более чем с сотней моряков. Одни служили на стоявших в Гаване судах, другие числились в ополчении, третьи выполняли земляные работы, укрепляя оборону города. Но всего не более десяти из них Педро оставил у себя на примете. Его знали уже почти все гаванские судовладельцы, но никто не мог перечить распоряжению генерала Чакона. Все ждали, пока английская эскадра покинет кубинские воды, чтобы можно было начать серьезные переговоры с молодым капитаном.

Однако де ла Крус не терял времени даром. Он бывал на судах, изучал новшества в морском деле, привезенные французскими моряками, целыми днями проводил на верфях арсенала, где строились новые корабли, и продолжал поиск людей.

Иногда судьба сама помогала ему. В захудалой дешевой таверне, приютившейся у стен портового рынка, к де ла Крусу подошел человек, которому было на вид не менее сорока пяти лет. Был он среднего роста, коренастый, с непомерно длинными и, по-видимому, очень сильными руками. Шрам на виске делал взгляд его черных глаз особенно грозным. Было очевидно, что, когда данный человек того хотел, его взгляд становился не допускающим возражений.

— Я — Диего боцман. Еще мальчишкой плавал с Морганом, — просто представился старый морской волк — Хочу поговорить с вами.

— Интересно! Зовут тебя Диего, и ты плавал под флагом самого сэра Генри Джона Моргана? — несколько удивленно переспросил де ла Крус.

— Да капитан. Разорви мне глотку морским ежом, если Диего Мигель Фуэнтес врет! Диего Добрая Душа, Диего Решето, или, как меня знает каждый пират Атлантики Диего Мадемуазель Петрона, юнга Моргана и боцман Лоренсо де Граффа, того храбрейшего из голландцев, который служил испанскому королю.

— Что ж так? Отчего не плаваешь, боцман? По старости?

— Нет, капитан. Не откажите кружку…

Де ла Крус велел подать бутылку крепкого напитка. Они пересели в дальний угол за грязный, залитый вином столик. Боцман опрокинул свою кружку и продолжал:

— Родом я из Виго. В тринадцать лет мягкую постель и чистое белье сменил на грязный трюм. В четырнадцать уже плавал юнгой и брал с Морганом Панаму. В двадцать четыре я говорил по-английски и по-французски, как на родном языке, и не было у знаменитого Франсуа Граммона лучшего марсового, чем испанец Диего Добрая Душа. В двадцать восемь чуть не погиб от ран, когда мой капитан, голландец Ван Горн, вместе с Лоренсо де Граффом взяли неприступный Веракрус. Выходила меня тогда самая бесстрашная женщина в мире — Петронила де Гусман, славная подруга капитана де Граффа. К нему я и ушел после Веракруса, под флаг главного судна флотилии, которым командовал Лоренсильо. Скоро моя часть добычи выросла втрое. К тому времени матросы с пиратских кораблей меж собой меня иначе и не звали, как Мадемуазель Петрона, а за, внимание, которое мне оказала Петронила, я стал боцманом флагмана, отличного двухпалубного фрегата в 32 бортовых и пять палубных орудий.

— Выходит, вы служили и французской короне, когда Лоренсильо получил звание старшего офицера военно-морского флота его величества Людовика XIV? — невольно перейдя на «вы», спросил де ла Крус по-французски.

— Oui, capitaine, un peu! [4] Страсть к приключениям… безнаказанность поступков, легкая нажива… Я ребенком оставил весьма состоятельный отчий дом. Всю жизнь потом испытывал удовольствие только от приключений. Только вот богатства, прошедшие через эти руки, удержать не смог. За то и был прозван Добрая Душа, а потом Решето. Пиратский мир, столь страшный на взгляд простого горожанина, капитан, имел когда-то свои строгие законы, никем не писанные, но справедливые. Взаимное уважение, абсолютная честность при дележе. Между теми, кто хоть раз дал клятву верности законам Береговых братьев, не было секретов. Никто никогда не посягал на собственность собрата, общественное добро считалось священным. Но было в пиратской жизни то, чего я не мог выносить, — это убийство беззащитных людей, особенно детей и женщин. Всякий раз при жестоких расправах над ними я страдал. С возрастом страдания стали невыносимыми. Я выкупал несчастных, когда мог, брал их под защиту. Мне стало трудно жить с пиратами, особенно после того как, пусть легкой будет ее жизнь в потустороннем мире, Петронила де Гусман проявила ко мне столько внимания. И наступил страшный день. Подруга капитана де Граффа в девяносто пятом была взята испанскими солдатами в плен неподалеку от Коровьего острова у Санто-Доминго. Я сражался из последних сил пока не сломалась моя сабля и от потери крови я не повалился на палубу. У меня на глазах над Петронилой надругались солдаты. Потом мне удалось бежать. С великим трудом добрался я до Тортуги Но там меня ждала самая жестокая несправедливость, какая только свершалась на этом свете, капитан, — старый морской волк опустил голову, замолчал и потянулся к бутылке.

— Ну-ну, Добрая Душа, рассказывай до конца, — попросил де ла Крус и наполнил кружку.

— Кто-то пустил слух, что Диего Решето предал Петронилу. А я всякий раз, стоило мне услышать, что кто-то говорит о ней, не мог сдержать слез и начинал плакать, как ребенок. Лоренсильо меня не принял. Издевательствам не было конца. Клянусь! Многим это стоило жизни! Вот этот нож… — и Диего поднял рубаху. Из-за пояса торчала толстая рукоятка, искусно украшенная панцирем морской черепахи каретта. — Вот этот нож, капитан, лопни мои глаза, если это не так, отправил добрую дюжину мерзавцев к их праотцам. Тогда Береговые братья поклялись разделаться со мной. На гроши, которые задержались в доме моего старого товарища, я перебрался на Кубу и вот уже скоро как восемь лет ставлю на корабли пушки в гаванском арсенале.

— Интересная у вас жизнь, Диего. Ну, а что же такого славного боцмана привело ко мне?

— Капитан, раз в год я, как другие отмечают день ангела, прихожу сюда, на портовый рынок. Здесь все напоминает мне о прошлом. Душа тоскует по морю. У меня есть дом, жена и двое детей. Но, видно, костям моим суждено лежать на дне морском, а не в земле. Слышал я, капитан, что вы набираете команду. Вчера в кабачке «Три якоря» рассказал мне за кружкой вина чуть больше, чем надо бы, один из ваших людей. Ночь эту я не спал. С утра вас караулю и, как только вы появились на рынке, сразу заметил. Видел, как вы дали недостающее песо девушке, которой не хватало его, чтобы купить платье у барышника. Глаз мой опытен, капитан. Я уже знаю, что храбрости вам не занимать, а добротою вы можете поделиться с самим гаванским прелатом, отцом Компостела [5]. Убежден, — разнеси мне живот на обед акулам, — что и судно снаряжаете не из-за желания испытать фортуну и разбогатеть, сколько…

Педро пристально поглядел на боцмана, Диего перехватил его взгляд и, оборвав фразу, начал новую мысль:

— Вы, капитан, да простит меня бог за наглость, еще мало плавали и здешние воды не успели узнать, и… — Диего на миг задумался, подыскивая подходящее слово или, скорее всего, взвешивая, стоит ли ему вот так сразу высказывать свои мысли. Потом он быстро и решительно сказал: — …отсохни мой язык, если каперское дело на Карибах не опасное дело, капитан. В море здесь неспокойно. Да и пираты, а старой закалки уже не осталось, они народ беспощадный. Всего одна оплошность с вашей стороны — и цели не видать, как днища у затонувшего судна. Можно и жизни лишиться…

Последняя фраза бывалого моряка заставила де ла Круса присмотреться к собеседнику, тот, бесспорно, начинал нравиться капитану. Все говорило в пользу корабельного мастера. Вот только возраст несколько смущал де ла Круса.

— А не староват ли ты, Диего? — спросил Педро бывшего пирата после недолгого раздумья. — Не сдашь ли, коль станешь плавать со мной?

— Капитан, намотайте мои внутренности на якорный барабан! Еще добрый десяток лет не уступлю ни одному молодому. Поверить не могу, что вы собирались составить экипаж из своих сверстников. Это было бы неосмотрительно. Подвесьте меня к боканцам, если Решето не знает, кто чего стоит в гаванском порту. Я помогу вам, капитан, как никто другой. Есть у меня на примете и верные молодые ребята. За мной, тем более за вами, когда узнают вас, клянусь Нептуном, пойдут в огонь и в воду. Капитан, неужели у вас повернется язык отказать мне, Диего Добрая Душа когда он сам просится к вам на корабль? Готов, так мне подсказывают мои старые внутренности, пойти за вами, куда прикажете. Конечно, лучше бы не на торговце…

Педро не так-то просто было убедить на словах, даже произнесенных с такой подкупающей искренностью. Он решил испытать опытного пирата делом.

— Хорошо! — заранее зная, что скажет обидные для Диего слова, де ла Крус медленно, как бы нехотя произнес: — Ладно! Для марсового ты, Диего, уже не подходишь, ну а бомбардиром согласишься?

Подобное предложение для матерого морского волка, видавшего на своем веку такое, что и не снилось молодому капитану, было более чем оскорбительным. Диего Добрая Душа сурово глянул на де ла Круса, большой шрам его побагровел, но улыбка тронула уголки губ, и Добрая Душа спокойно ответил:

— Спасибо, капитан, ни за одно ядро моего орудия вы не заплатите напрасно, — и, переходя от обещаний к делу, Диего продолжил: — За последний год я кое-чему научился у французских моряков маркиза Шато-Рено. Он так бесславно нашел свой конец у берегов моего родного Виго. Согласен…

— Ну, вот и хорошо! Завтра здесь в тот же час и обговорим детали подробно. Эй, хозяин! — окликнул Педро стоявшего за стойкой толстого испанца. — Получите с нас! — И прежде чем хозяин подошел за бутылкой, чтобы посмотреть, сколько из нее было выпито, Педро налил Диего и себе еще по кружке.

Добрая Душа одним движением опрокинул свою порцию и, переведя дух, собрался было что-то сказать, но передумал и только махнул рукой.

— Ладно, капитан, все-таки согласен. Только, разбей меня ядром, засмеют Добрую Душу друзья, когда узнают, что Диего отныне просто бомбардир. Однако завтра здесь в тот же час! Вы скоро убедитесь, какую пользу я окажу вам еще в Гаване, или мои дети забудут имя своего отца.

Расплатившись, Педро вышел на улицу. За темными тучками уже виделся чистый горизонт. Так случается, когда болезнь отступает, врачам этого еще не видно, но больной уже ощутил, что ему стало легче, и появилась надежда на исцеление.

На следующий день де ла Крус пришел в таверну вместе с Бартоло. Добрая Душа уже ждал его. Педро хотелось проверить, как отнесется Диего к бывшему рабу, ныне черному слуге, а также узнать мнение Бартоло, который обладал тончайшей интуицией и хорошо разбирался в людях. Педро велел Бартоло прямо высказывать его наблюдения в отношении своих новых знакомых.

Диего почтительно поклонился обоим и быстро подставил к столу третий табурет.

— Мой капитан, смею сообщить, тот человек, что рассказал мне о вас в «Трех якорях», болтлив, особенно за бокалом. Он храбрый моряк, отличный плотник, знающий свое дело. Но не доверяйте ему того, чего другим знать не надо, — наотрез отказавшись от спиртного, приступил к беседе Добрая Душа.

— Спасибо, Диего. Я и сам заметил этот его недостаток, но, честно говоря, не стану на него сердиться Как-никак именно его разговорчивости я обязан знакомством с вами, — и Педро, и Бартоло отметили про себя, как при этих словах потеплел взгляд Диего. — Надеюсь, что вы сами умеете держать язык за зубами!

— Сеньор де ла Крус! — воскликнул Диего, но осекся, видя, как огромная черная глыба, каким казался Бартоло малознакомым людям, неожиданно поднимается из-за стола. Это означало, что Бартоло разделяет мнение о Диего, которое сложилось у де ла Круса. Правда, Бартоло мог сделать чересчур поспешный вывод, но и самому Педро уже не терпелось приступить к делу, и он изменил своей природной осторожности.

— Послушай, Добрая Душа, мне твое прозвище нравится, как понравилась и твоя проницательность. Я ведь никому не говорил, что собираюсь стать корсаром. Но ты угадал, и я тебе открою секрет. Не спеши благодарить. Докажи свою преданность делом. Сейчас ты станешь третьим человеком в Гаване, которому будет известно, зачем де ла Крус ищет хороший корабль и храбрых людей. Мне нужно разыскать Ганта. Я поклялся отомстить ему за разорение Тринидада.

— О, проткни меня насквозь трезубец Нептуна, я чувствовал, что на своем веку еще встречу настоящего моряка! — восторженно перебил Добрая Душа.

— Так вот, Диего, ты понимаешь, что это значит? Конечно, коль скоро мы получим королевский патент, каждый враг короля на море будет и нашим врагом. Из всего, что попадет в наши руки, каждый получит свою долю, как положено. Но лишний раз рисковать до встречи с Гантом я не стану. Это обстоятельство также должно остаться между нами. Теперь второе, насчет бомбардира. Ты, Диего, вчера меня правильно понял. Я хотел тебя проверить.

— О, мой капитан!.. — Добрая Душа откинулся назад и глубоко вздохнул.

— Предлагаю с завтрашнего дня заняться поисками судна. Из тех, что ходят под парусами, стоят на якорях в гавани или строятся на стапелях арсенала. Понимаю, что сейчас в Гаване для этого совсем неподходящая обстановка. Но без судна, Диего, мы с тобой сможем в лучшем случае быть хорошими солдатами у генерала Чакона. Да и тебя я не могу пригласить на несуществующий корабль. Покажи, на что ты способен, и тогда мы ударим по рукам.

— И за это спасибо, капитан. Ну да ладно! Дайте мне десять дней, и я не буду Решетом, если не пропущу через себя все, что может нам подойти, — спокойно заявил Добрая Душа.

Через семь дней, рано утром, когда Педро еще спал, в его дверь постучал хозяин «Розы ветров». И, к неудовольствию хозяина, тут же раздался голос Доброй Души, который, не дожидаясь ответа, поднялся вслед за трактирщиком:

— Мой капитан, прошу вас, поднимайтесь как можно скорее. У меня к вам срочное дело.

Этих слов было достаточно, чтобы Педро поспешно спустился и, успокоив хозяина приветствием, не теряя более ни минуты, последовал на улицу за Диего. Тот сказал на ходу.

— Капитан, надо торопиться! За ползолотого дублона нам покажут отличную посудину. Вчера офицеры сошли на берег, и успеть осмотреть корабль надо до того, как они вернутся. Больше пока, прошу вас, ни о чем не спрашивайте.

Они уже миновали порт и довольно долго шли по берегу в глубь залива, пока впереди не показались пакгаузные постройки, а за ними три стройные мачты.

Добрая Душа поведал де ла Крусу, что судно пришло в Гавану год назад в составе флотилии адмирала Шато-Рено под флагом молодого французского маркиза Луаэ де Блаказа. Маркиз серьезно заболел и по этой причине остался в Гаване, где жизнь ему пришлась по душе. Однако еще не было доподлинно известно, желает ли маркиз продать корабль. И невозможно было предсказать, сколько в этом случае он за него запросит.

Осмотр корабля они начали с каюты капитана.

Салон был обставлен со вкусом. Мебель и декоративные украшения говорили об утонченности владельца каюты и его симпатиях к французскому двору Людовика XIV. Прозрачные занавески из голубого шелка подбитого бледно-розовыми брюссельскими кружевами, прикрывали квадратные окна. Простенки были заняты оружием, там висели изделия французских, итальянских, толедских и дамасских мастеров. С потолка спускался бронзовый позолоченный канделябр на восемь свечей. Продолговатый стол из драгоценной карельской березы стоял вплотную к дальней стенке каюты. Солнечные лучи пробивались сквозь легкие занавески, и поверхность стола переливалась разными цветами, поскольку была искусно выложена кусочками малахита, слоновой костью и перламутром. Между столом и перегородкой располагался обтянутый светло-серым атласом диван, над ним, на стене, висела карта Карибского моря. За переборкой из орехового дерева находилась не менее изящная спальня…

Дальнейшее знакомство с кораблем не разочаровало де ла Круса. Вооружено судно было тридцатью четырьмя пушками. Рангоут и такелаж были изготовлены лучшими мастерами из первоклассного материала. Огромных размеров, но легко управляемые, косые, латинские, паруса, без сомнения, позволяли судну развивать большую скорость, а дополнительный набор прямых парусов на фок-мачте обеспечивал судну хорошую маневренность. Де ла Крус должен был признать, что прежде не встречал ничего подобного, хотя и бывал на линейных двух— и трехпалубных кораблях и на фрегатах, как французских, так и испанских, ходивших под вымпелом военно-морских сил. Но для достижения его цели ничего лучше этого корабля нельзя было и желать.

Дежурный — младший офицер — ожидал обещанные полдублона. Поскольку он понял, что осмотр судна производился достойным человеком, то распорядился подать в каюту капитана вина. Педро де ла Крус за годы скитаний отвык от подобного блеска и от чувства восхищения, которое вызывает в человеке вид роскоши. Осмотр корабля заставил де ла Круса вспомнить детство. Однако тревожная мысль посетила его трезвый ум: если это продается, то какова же цена корабля? В чужом городе недостающую сумму ему было не собрать, а стоимость судна, должно быть, превышала 20 тысяч дукатов.

Офицер разливал по бокалам вино, а Диего, казалось, угадал сомнения де ла Круса и, приблизившись к комоду, где был установлен деревянный макет корабля, произнес:

— Теперь надо, чтобы маркиз продал эту красавицу, да подешевле.

— Если маркиз и пожелает продать свое судно, то мне придется отправиться обратно в Тринидад, причем с протянутой рукой. Средств, которыми я располагаю, недостаточно для такой крупной сделки. А за время моего отсутствия маркиз наверняка раздумает продавать корабль, а то и просто уйдет во Францию. В общем, пока, Диего, хоть ты и разыскал превосходное судно, я не вижу причин останавливать поиски, — продолжал де ла Крус.

По-прежнему улыбаясь, Диего прервал его рассуждения:

— Простите, капитан, за дерзкий вопрос… Вы бывали в доме дона Бартоломе де Арреола Вальдеспино и знакомы с графиней Иннес?

В это время им подали вино, и дальнейший разговор уже происходил на обратном пути:

— Да, Диего, я знаком с графиней Иннес. И что же? — де ла Крус насторожился.

— Я кое-что слышал от брата жены, он плотничает в доме Арреолы. Мне нужно несколько дней, чтобы все разузнать. Меж тем не пренебрегайте моим советом: постарайтесь чаще бывать в тех местах, где вас может встретить графиня Иннес.

— Что это значит? — возмутился де ла Крус.

Педро, занятый поисками корабля, ни на секунду не забывал о дорогой его сердцу Каталине. Ни о чем другом он не хотел и думать, поэтому всякий раз, когда позволяли приличия, уклонялся от светских визитов, особенно от свиданий с женщинами. Сейчас, услышав от Диего имя графини Иннес, он тут же вспомнил, как три дня назад он отказался от приглашения Арреолы Вальдеспино быть на воскресном приеме в честь графини и как потускнели при этом большие красивые глаза молодой женщины. Она явно благоволила де ла Крусу, и он чувствовал, что в красивой испанке есть нечто способное взволновать его молодую кровь. Конечно, он отказался от приглашения вовсе не потому, что портной будто бы не успеет сделать ему подходящего платья. Графиня могла стать искушением, а де ла Крусу был слишком дорог образ бедной Каталины.

— Так что вы хотите этим сказать, Диего? — переспросил де ла Крус.

— Не скрою, капитан, знай я вас чуточку больше, рассказал бы все сразу. Но я еще не служу у вас, а только доказываю свою пригодность, поэтому разрешите мне изложить план до конца в понедельник, после того как вы побываете на вечере у Арреолы. И прошу вас, уделите графине внимание. Если вы хоть немного почувствовали ко мне расположение и считаете, что я могу быть вам полезен, капитан, сделайте так, чтобы графиня была к вам благосклонна. А к маркизу де Блаказу, напротив, не проявляйте никакого внимания — и ни слова о его корабле. Не задавайте мне больше вопросов, прошу вас, капитан!

У де ла Круса были основания недоумевать по поводу того, как ведет себя Диего, но, полагаясь на опыт бывалого моряка, Педро согласился дождаться понедельника.

— Вы еще не знаете, капитан, что для делового человека в Гаване не существует секретов. Люди здесь рассказывают друг другу все, что у них за душой. Надо только знать, где кого слушать. К понедельнику я принесу вам в «Розу ветров» необходимые сведения о маркизе и его намерениях. Только будьте поласковее с графиней, — попросил еще раз Добрая Душа де ла Круса.

— Все это хорошо, и я тебе верю, Диего. Но, откровенно говоря, мне не нравится, что у тебя есть какие-то свои планы, которые ты не хочешь мне сообщать, — не то чтобы строго, во всяком случае, без намека на шутку, сказал де ла Крус.

— Да, но пока, капитан, мы с вами выступаем как партнеры… Вот если бы я служил у вас… ну, тогда другое дело, — быстро возразил Диего.

— Ладно, ладно! Хорошо! Даю тебе еще одну возможность доказать, сколь ты проворен и умен. — Педро вновь ушел от вопроса, который, видно, всерьез волновал Диего. — Я поступлю, как ты предлагаешь, и буду ждать тебя в понедельник в «Розе ветров» до полудня. — И они распрощались.

Вернувшись вечером в гостиницу, де ла Крус получил от хозяина, который гордился тем, что капитан остановился в «Розе ветров», очередную листовку со стишками про аудитора Чирино и генерала Чакона. В листовке говорилось об отсутствии согласия между ними в руководстве губернаторством. Де ла Крус решил немедленно воспользоваться этим предлогом и, приодевшись, направился с листовкой к своей новой знакомой, Марии де Арреола, которая была дочерью уважаемого дона Бартоломе де Арреола Вальдеспино, королевского финансового инспектора на острове Куба.

                                                                    Глава 5 ЗАГОВОР

В доме Бартоломе де Арреола Вальдеспино, высокопоставленного королевского чиновника, жила Иннес де ла Куэва, графиня де Аламеда, троюродная сестра его дочери Марии. Графиня прибыла погостить в Гавану из Мексики, где пробыла около года во дворце своего дяди, вице-короля Новой Испании дона Франсиско Фернандеса де ла Куэва, герцога де Альбуркерке.

Была она чуть выше среднего роста, шатенка, ее большие светлые глаза могли и смеяться, и метать молнии. Иннес отличалась от сверстниц, она, несмотря на свои двадцать лет, манерой держаться и глубиной суждений производила впечатление умудренной опытом женщины. Впрочем, ее ум вполне уживался с непосредственностью юности.

И все же Мария, ровесница Иннес, когда находилась рядом с сестрой, казалась младше своего возраста.

Весь вечер де ла Крус провел в обществе Иннес и Марии. Графиня была довольна. В кругу семьи Арреолы Вальдеспино она не скрывала, что капитан де ла Крус ей нравится. А смешливая Мария была в восторге от стишков, принесенных Педро. Она решила завтра же на вечере прочесть их вслух и тем позабавить гостей. Мария пользовалась особой благосклонностью генерала Чакона и была уверена, что подобная шалость сойдет ей с рук. К тому же она знала, что среди гостей будут и сторонники австрийского эрцгерцога, и хотела увидеть, как они воспримут декламацию.

Де ла Крус провел в обществе графини Иннес и все воскресное утро, приняв участие в верховой прогулке за пределы города до укрепленной башни «Ла Чоррера», которая охраняла вход в устье реки Альмендарес. Лошади их шли рядом, графиня то и дело вздыхала. Педро, прощаясь до вечера, сказал ей несколько приятных слов и нежно поцеловал прекрасную ручку графини.

Портной постарался и успел закончить новый наряд, заказанный де ла Крусом еще две недели назад, в срок. На вечере капитан появился в расшитом золотом камзоле из тонкого голландского сукна темно-зеленого цвета с позолоченными пуговицами. Гладкие кожаные панталоны, высокие парадные ботфорты и элегантная шляпа с пером как нельзя лучше шли к его стройной сильной фигуре и светлому лицу, по обе стороны которого рассыпались слегка вьющиеся темно-каштановые волосы. Де ла Крус был неотразим и весь вечер не отходил от графини, чем вызвал явное неудовольствие маркиза де Блаказа. Педро смутно догадывался, зачем это было нужно боцману, и помнил, что он «не должен подавать вида, если заметит раздражение маркиза».

Графиня Иннес, воспользовавшись шумом, поднявшимся после того, как Мария прочла каверзные стишки, увела де ла Круса в одну из боковых комнат и, как бы нечаянно коснувшись его груди, трепетно прошептала:

— Де ла Крус, как вы жестоки!

— Графиня, помните, что сердце бедного капитана не камень. Вы очаровательны, как Афродита. Вам будет легко остановиться. Мне… потом лишь пулю в лоб, — с хорошо разыгранным волнением произнес де ла Крус, делая акцент на слове «бедного», тем самым дав понять, что брак их невозможен, поскольку он простой дворянин, а она графиня.

— Оставьте, милый Педро. Это все условности, — и она прижалась к груди де ла Круса.

Тогда Педро с притворным жаром коснулся губами ее лба. В этот миг кто-то вошел в комнату, чему Педро был лишь рад. Ему пришло в голову, что если бы Диего Добрая Душа знал, что здесь только что произошло, он остался бы очень доволен.

В понедельник обстоятельства для Педро сложились еще более удачно. Успешным день был и для доброй Души, который теперь был твердо уверен, что непременно должен плавать под командой де ла Kpyca.

У брата своей жены, слуг Арреолы Вальдеспино, матросов с корабля де Блаказа, которые рвались домой, во Францию, и были недовольны маркизом за продолжительную стоянку в Гаване, Диего узнал все, что было необходимо для разработки плана дальнейших действий.

Когда Диего вошел в комнату, которую де ла Крус снимал в «Розе ветров», там кроме капитана находился его слуга.

— Главное, капитан, источи меня земляные черви, французского красавца можете считать нашим! — первое, что произнес Диего, появившись в комнате. Он посмотрел на Бартоло и замолчал, но капитан знаком дал понять Диего, что тот может продолжать.

Де ла Крус встретил эти слова скептической улыбкой.

— Первым делом подтвердилось, что маркиз Блаказ торчит в Гаване потому, что втрескался по уши в графиню Иннес, словно осьминог в мидию. Команда волнуется. Маркиз не выплачивает команде жалованья, а сам расходует деньги на дорогие подарки графине. Он залез в большие долги. Правда, говорят, маркиз ждет своего посыльного из Франции. Но я откажусь от своей дудки, если мы не опередим его! Ссужают маркиза три ростовщика. Одного из них я хорошо знаю, — Диего обстоятельно докладывал дело де ла Крусу, хотя тот все не мог разгадать, к чему клонит хитроумный боцман, что он задумал.

— Во-вторых, я убедился, что с вами, капитан, не пропадешь. Графиня от вас без ума! Ее гувернантка ждет от меня обещанный ей дукат за точное выполнение моих указаний. Признайтесь, капитан, она вовремя помешала вам, а то ведь ваша игра с графиней заходила уж слишком далеко… — Диего добродушно улыбнулся.

Первым порывом де ла Круса было оскорбиться. Но Педро вспомнил, что его действия на вечере действительно были игрой во имя достижения основной цели, и поэтому, сменив гнев на милость, лишь развел руками.

Меж тем Добрая Душа продолжал:

— Теперь о том, как мы превратим французский корабль в первоклассное корсарское судно. Да, кстати, капитан, как мы его назовем?

Де ла Крус, задумавшись, тихо произнес:

— «Каталина». Так звали мою мать…

— Вот и отлично. Вы, капитан, продолжите уделять внимание графине, вызывая тем самым ревность маркиза. Но, конечно, ни в коем случае не переходя границ…

— А тебе не кажется, Диего, что когда ты даешь мне подобные советы, ты сам эти границы переходишь? — вопрос был задан строго.

— Уверен, капитан, что для меня это не опасно. А если так поступит маркиз… На следующий же день его судно, несмотря на английскую блокаду, снимется и возьмет курс на Францию, увозя в трюме гроб с телом маркиза.

— Излагай короче свои мысли, Диего. Я не намерен шутить, когда понимаю, что происходит, лишь наполовину.

— Слушаюсь, капитан. Хотя, поверьте, все складывается как нельзя лучше. План же мой прост.

Де ла Крус пристально смотрел на Добрую Душу, а тот спокойно, деловитым тоном продолжал:

— Я, в свою очередь, буду по-прежнему встречаться с командой корабля и настраивать ее должным образом. Вы, капитан, когда для этого созреют условия, найдете способ подбросить маркизу нужную мысль. Ведь все знают, что вы ищете корабль. Кто-нибудь из ваших знакомых должен будет подсказать маркизу, что если он отдаст вам свое судно, то вы непременно уйдете в плавание, и графине ничего не останется, как принять его ухаживания. Я беру на себя ростовщиков. Вы же скупите у них долговые расписки маркиза. Это поможет вам при решающем разговоре. С сегодняшнего дня я начинаю отбирать людей, которые будут зачислены на «Каталину» матросами. Вы подыскиваете себе старшего помощника и хирурга. Штурман у меня на примете есть. И уверен, он вам понравится. Боцмана, капитан, я вам тоже найду.

— Спасибо, Диего, — де ла Крус принял торжественный вид и протянул руку Доброй Душе. Хотя он и считал затею Диего несколько фантастической, особенно в том, что касалось приобретения корабля, ее исполнение не казалось чем-то недостижимым. Да и кроме предложения, изложенного Диего, никаких других планов у Педро не было. Также следует сказать, что молодого капитана немало поразила энергия, с какой Диего занимается его делом, проявляя при этом удивительную находчивость и завидную сообразительность. Де ла Крус и не надеялся встретить такого смышленого человека, да еще и заполучить его в качестве боцмана. — Спасибо, Диего. Вот тебе моя рука. Сумеем ли мы заполучить этот корабль или нет, боцманом тебе со мной на «Каталине» плавать!

Глаза Диего загорелись, он засунул указательный палец в ухо и потряс головой.

— Что я слышу?

— Да, это так! — де ла Крус говорил совершенно серьезно.

— Каждую из восьми букв «Каталины» я собственноручно закреплю на корме! — торжественно произнес Диего и с жаром ответил на рукопожатие де ла Круса. И добавил: — Среди Береговых братьев рукопожатие было не принято. Даже капитаны, договорившись о деле, не пожимали руки, а хлопали друг друга по плечу. Вы протянули мне руку — это ритуал предков. Вы, капитан, человек иного сословия, и я отплачу вам за ваше расположение ко мне! Спасибо! — сказал боцман с чувством.

— Оставь это, Диего! В ближайшие дни получай расчет в арсенале. Платить тебе стану столько же, сколько зарабатываешь сейчас. Больше не могу. А когда улыбнется удача, возмещу разницу и стану платить тебе, сколько положено лучшему боцману. Вот тебе на расходы, — и де ла Крус передал Доброй Душе мешочек, полный золотых дукатов, — Что касается твоего плана, Диего, то я должен подумать. Закончишь в арсенале, разыщешь меня в «Розе ветров», — де ла Крус проводил боцмана до двери. На этот раз они оба остались довольны друг другом.

— Да, ваша милость, — произнес Бартоло, когда дверь за боцманом закрылась, — этот человек многого стоит.

— Сколько раз просил тебя, Бартоло, не обращайся ко мне так, когда мы одни.

— Да, капитан, но я уверен — с ним не пропадете!

— Похоже, что ты прав. Посмотрим. Пока все идет не так уж плохо. Корабль маркиза красив, хотя и несколько старомоден. Однако сейчас ничего лучше нам не найти.

— Корабль быстроходный, сеньор. А крылья важнее, чем красота.

— Да, Бартоло, — задумчиво ответил Педро.

Верный слуга знал, как часто Педро вспоминает любимую, и Бартоло проникся особой нежностью к Каталине, он был так предан хозяину, что в любую минуту был готов отдать за него свою жизнь. Когда выпадало свободное время, Бартоло ходил к двум бабалао [6], этим всемогущим наместникам его черных богов на земле. Бабалао, раскинув раковины, бобы и камушки и впустив в себя добрых духов, не обещали скорой встречи влюбленным, но оба заявили, что эта встреча непременно произойдет.

Бартоло поверил в это и не менее, чем де ла Крус, стремился скорее выйти в море, хотя и суеверно боялся его. За свою жизнь он дважды бывал на кораблях. Первый — раз в битком набитом рабами трюме, когда его силой увозили из родного дома. Второй — когда они с де ла Крусом совершали переезд из Тринидада в Гавану. Море казалось ему огромным чудовищем, но он был готов сразиться и с ним во имя той цели, которую преследовал его добрый хозяин.

Педро решительно тряхнул головой, его лицо поразило Бартоло своей суровостью. Капитан сказал:

— Бартоло, сходи вниз, пропусти кружку вина и поешь. Сегодня тебе также придется караулить деньги. Я пока переоденусь и отправлюсь в дом Арреолы Вальдеспино.

Де ла Крус решил действовать согласно плану боцмана. Он полагал, что его отношения с графиней Иннес таковы, что в любую минуту они вызовут ревность маркиза. Теперь надо было расположить к себе Марию, которая одна могла бы вовремя подать де Блаказу идею, будто надо сбыть свой корабль капитану и тем самым избавиться от него.

Когда на башне ближайшего собора часы пробили одиннадцать и Бартоло, укладываясь спать, подумал, что у де ла Круса дела идут неплохо, если его до столь позднего часа задерживают в доме знатного гаванца, именно в это время с нашим героем происходили события, которые чуть было не стоили ему жизни.

Ни Марии, ни Иннес дома не оказалось. Де ла Крус узнал только, что они на обеде у французского консула. Педро отметил про себя, что маркиз настойчив и не упускает возможности лишний раз встретиться с графиней. Капитан решил прогуляться за стенами города, чтобы обдумать, как действовать дальше наилучшим образом.

Время дождей в этом году наступило рано, потому густая растительность казалась изумрудной. Размышляя о том, что ют и все его помещения на «Каталине» нужно будет обязательно выкрасить в зеленый цвет, де ла Крус вышел из города через ворота Монсеррате.

К ним подступали холмы, покрытые лесом. Пышные кроны акаций, анона, зонтичные шапки мимоз, причудливые «бутылочные», королевские пальмы, кусты вечнозеленого испанского дрока — все дышало приятной свежестью.

Перед участками, где городскую стену еще строить не начинали, возвышались специально рассаженные высокие непроходимые заросли колючей опунции.

Де ла Крус дошел до увенчанного четырьмя башенками каменного укрепления, которое было воздвигнуто на мысе Пунта и так же, как и Эль-Морро, защищало вход в гавань города. По ночам между этим бастионом и Эль-Морро со дна залива поднималась чугунная цепь. Она надежно закрывала вход в гавань любому кораблю.

Здесь, у стен крепости, устремив взгляд в сторону Флоридского пролива и думая о своей любимой Каталине, де ла Крус встретил один из тех закатов, которые и по сей день украшают вечернюю Гавану, Индиго — гладкая поверхность моря переходит на ровной линии горизонта в свинцово-фиолетовый фронт туч. Солнце касается их, и голубое небо вмиг заливает бесчисленное количество оттенков: от светло-розового до густого сурика. По мере того как солнце опускается все ниже к морю, игра красок усиливается.

Как только на потемневшем небосклоне заполыхали яркие вспышки — отблески далекой грозы, де ла Крус быстрым шагом направился в город, намереваясь вернуться туда через ворота Колумба. Но когда до них оставалось всего несколько метров, Педро услышал, как где-то поблизости жалобно заскулила собака. Он сошел с дороги и увидел за мощными листьями кактуса лежащую собаку. Педро на гнулся к ней, чтобы узнать, что случилось, как вдруг послышались голоса. По соседней тропке из зарослей выходили двое. Разглядеть их Педро не успел, но то, что он услышал, заставило его укрыться в кустах кактуса и какое-то время не шевелиться.

Плаксивый голос, должно быть, подневольного, зависимого человека произнес:

— Если б вы не пришли, меня ночью сожрали бы москиты.

— Это лучше, чем если бы тебя повесил Чакон, — строго ответил второй, мужественный голос.

— Ночью москиты, днем жара, без еды и воды. Ведь вы должны были прийти еще рано утром.

— Не твоего ума дело. Пакет сдал, получил новый. Вручишь, кому следует, получишь обещанное. Будешь молчать, дам на эскудо [7] больше.

Незнакомцы остановились.

— А сейчас иди обратно. В городе тебе опасно появляться.

— Я только до «Летучей мыши». Она по эту сторону ворот, не в городе! Тамошний трактирщик мой шурин.

— А лодка где?

— Спрятал на берегу в укромном месте. Не беспокойтесь. Сегодня ночью пакет будет доставлен.

— Ну ладно, — сказал второй голос, — У меня в «Летучей мыши» дела, идем вместе.

Де ла Крус решил, что Бартоло надо завтра же отправить к раненому псу, а пока последовал за голосами к воротам. Зная, куда они направляются, он не спешил и был уверен, что сразу определит их в трактире по голосам.

«Летучая мышь» стояла на пригорке совсем неподалеку от ворот Колумба. От трактира по обе стороны вдоль стен росли недавно высаженные молодые деревья, Хозяин, безусловно, преуспевал, причем не столько за счет тех, кто желал утолить голод и жажду, сколько за счет контрабанды, приносившей большие барыши.

Де ла Крус понял это сразу, как только вошел в трактир. Посетители с удивлением принялись разглядывать его богатый костюм и длинную шпагу. Еще с порога он приказал подать вина и сел за столик, который находился рядом с тем, куда хозяин трактира только что поставил кувшин с вином и пустые кружки. За этим столом сидели ремесленник в синем колпаке, рыбак и человек, по виду дворянин. На нем была шляпа с пером, камзол, сшитый у хорошего портного, и шпага на добротной кожаной портупее.

Педро сидел боком к соседнему столику, за которым сразу, как только он появился, заговорили вполголоса. Однако присущий кабачку шум временами стихал, и тогда до острого слуха де ла Круса доносились обрывки фраз, по которым он без труда определил, что его соседи вели речь о нем.

То, что рыбак был тем самым человеком, который в придорожных зарослях говорил плаксивым голосом, не вызывало сомнений. Значит, пакет, который следовало кому-то, передать в море, находился у него. Педро предстояло определить, у кого из остальных двух был пакет, доставленный рыбаком.

Осушив кружку, он поднялся со своего места и подошел к соседнему столу со словами:

— Приношу свои извинения за то, что беспокою вас, но я вижу, вы добрые люди и могли бы мне помочь.

Все трое посмотрели на де ла Круса, как он отметил про себя, весьма недружелюбно, но ни один не проронил ни слова.

— Я прибыл в город по делам и вижу, что мне не обойтись без хорошего слуги.

— А вы в состоянии хорошо заплатить? — спросил человек со шпагой тоном влиятельного идальго.

— Если слуга окажется достойным, соглашусь на сумму, которую он назовет, и еще прибавлю два эскудо.

— Тогда, сеньор, я рекомендую вам моего родственника, — вставил рыбак.

— Не твоего ума дело, — отрезал дворянин.

Теперь Педро уже не сомневался, что пакет находится в камзоле идальго. И, не обращая внимания на слова идальго, он ответил сначала рыбаку:

— Пусть разыщет меня в гостинице «Трех ангелов», — после этих слов де ла Крус вернулся за свой столик и попросил трактирщика принести поесть.

В это время тот, кто казался знатным сеньором, подал ремесленнику знак глазами. Оба поднялись со своих мест и вышли в соседнюю комнату.

Интуиция не подвела Педро и на сей раз. Он подозвал к себе рыбака, у которого из-за пояса торчала рукоятка внушительной даги, и положил перед ним на стол два песо [8]:

— Вот тебе задаток, а если слуга будет дельным парнем, получишь еще. А теперь, милейший, я вижу, у тебя здесь есть хорошие знакомые, не сходил бы ты к повару, пусть он приготовит мне ужин повкуснее. Бери, бери свои песо и отправляйся на кухню.

Как только рыбак скрылся за стойкой, де ла Крус подошел к двери комнаты, в которую вошли идальго с ремесленником. До его слуха донеслись слова:

— …сделаешь завтра. Если привезет что-либо, доставишь мне. Сегодня же не спускай с этого щеголя глаз. Важная птица. Давно пора было узнать, что он делает в городе. Понял? На ловца и зверь бежит. Я точно знаю, что он остановился в «Розе ветров». Зачем надо было врать насчет «Трех ангелов»? Проверь, где он будет сегодня ночевать, а то…

Педро возвратился к своему столу, не дослушав диалог до конца, и сделал это вовремя, так как буквально через секунду вернулся рыбак, а с ним пришел и сам хозяин трактира.

— Пусть сеньор не сомневается, — сказал хозяин, — мой повар готовит ничуть не хуже, чем в «Трех ангелах».

— Хорошо, хорошо! Подавайте же скорее.

Хозяин удалился, рыбак сел за свой стол, вскоре к нему присоединились идальго с ремесленником.

То, что капитану удалось подслушать, весьма его озаботило. Де ла Крус понимал, что рядом с ним трапезничают противники короля Филиппа V, которые поддерживают связь с английским флотом. Значит, они являются и его врагами тоже. Но как сделать так, чтобы их арестовали, или, в крайнем случае, заполучить один из пакетов? Стража за воротами, а в «Летучей мыши» искать сторонников — все равно что среди лис искать волка. Он мог рассчитывать только на собственную шпагу. Капитану принесли еду.

— А все-таки здесь чертовски плохо кормят! — сказал он громко в надежде, что кто-нибудь из сидевших за соседним столом возразит ему, и он сможет снова завести разговор.

Однако все трое промолчали.

— Я к вам обращаюсь, — Педро не стал больше придумывать никакого предлога и прямо пошел на открытую ссору. — Мне кажется, вы здесь единственный достойный дворянин.

— Да, но не хозяин, — ответил идальго.

— Однако порядочный невежа.

Де ла Крус видел, как напряглось тело незнакомца, но тот коснулся кармана камзола и ничего не ответил.

— Так вы даже не желаете со мной разговаривать? — уже с угрозой произнес де ла Крус.

— Ни с вами, ни с кем другим, — с этими словами незнакомец встал и вышел из трактира.

К Педро поспешил хозяин трактира:

— Чем вы недовольны, сеньор? Ужин был приготовлен из лучших продуктов.

— Ну и прекрасно. Получите за свой ужин, — и Педро бросил на стол монеты.

Чуть выждав, он вышел вон из «Летучей мыши».

Когда глаза привыкли к темноте, де ла Крус быстрым шагом направился к воротам. Он видел, как в них вошел идальго, и поспешил за ним.

Догнать его удалось лишь на улице Техадильо у стен монастыря. Педро окликнул незнакомца и выхватил шпагу из ножен.

— Защищайтесь, если вам дорога ваша жизнь! — крикнул Педро, и незнакомцу уже ничего другого не оставалось, как обнажить свой клинок.

Очень скоро Педро понял, что незнакомец неплохо владеет шпагой. С хладнокровием опытного бойца одну за другой он ловко отражал атаки Педро. Тогда будущий корсар сделал свой излюбленный ложный выпад, после которого он непременно наносил противнику решающий укол. Но в тот миг, когда острие клинка должно было коснуться груди идальго, кто-то ударил Педро по правому плечу палкой.

Вот когда де ла Крус с благодарностью вспомнил своего учителя фехтования, тому стоило немалых трудов заставить Педро овладеть искусством фехтования левой рукой.

Перебросив шпагу в другую руку, де ла Крус встал в защиту в тот самый момент, когда незнакомец, вложив в выпад вес тела, готов был нанести безжалостный укол в грудь капитана. Педро вовремя парировал и, пока незнакомец выпрямлялся, сам нанес ему короткий, но резкий укол в горло. Тотчас второй, невидимый, противник, который все время поединка оставался за спиной де ла Круса, оглушил Педро ударом дубины по голове.

Де ла Крус зашатался, но, к счастью, не упал. Он опустился на колено и, обернувшись, успел вонзить шпагу в руку нападавшего, прежде чем дубинка опустилась в третий раз.

Между тем двое других неизвестных уже подхватили под руки истекавшего кровью идальго и торопливо поволокли его в ближайший переулок. За ними припустил и тот, кто нападал на Педро с дубинкой. Им оказался ремесленник в синем колпаке.

Де ла Крус попытался встать и, шатаясь, как пьяный, устремился им вслед. Свернув за угол, он почувствовал, как силы оставляют его.

Однако небо все же было к нему благосклонно. На булыжниках мостовой Педро заметил что-то белое. То был конверт с восковыми печатями и со следами свежей крови.

Педро хотел было подобрать пакет, но от слабости снова упал на колени. Его руки, словно сами собой, засунули пакет под подкладку камзола. Голова гудела как набат. Ему казалось, что колокола гаванских церквей зазвонили все разом.

Но еще большие страдания он испытывал при мысли, что рыбак, которому предстояло этой ночью отвезти другой пакет, скорее всего на корабль английского адмирала, может безнаказанно уйти из «Летучей мыши». Тогда — ищи рыбу в море.

Он решил вернуться в трактир. Отдышавшись, де ла Крус поднялся на ноги. Когда он проходил ворота, сквозь гул в голове услышал слова, которыми обменялись стражники:

— Надо бы остановить сеньора. Он пьян, — сказал один.

— Пусть себе идет. Ничего с ним не случится, — ответил другой.

Де ла Крус не вошел в «Летучую мышь»: убедившись, что рыбак все еще в трактире, Педро остался ждать его у дороги, которая вела к побережью.

Тяжкими показались де ла Крусу минуты ожидания. Несколько раз он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Наконец на дороге послышались шаги. В темноте Педро с трудом узнал фигуру рыбака. Тот шел, ничего не подозревая, и, конечно же, остолбенел, когда к горлу его неожиданно прикоснулось острие шпаги.

— Вытащи и брось нож! — приказал де ла Крус, и рыбак тут же повиновался. — Вот так! А теперь давай пакет. Дарую тебе жизнь, чтобы ты сам придумал, как случайно обронил пакет в море. Понял?

Рыбак молчал. Из-за охватившего его страха он не в состоянии был произнести ни слова.

— Держи золотой и уходи, — Педро швырнул монету туда, где на земле валялся нож. — Давай пакет!

Рыбак пришел в себя, повиновался, подобрал монету, затем нож и растворился во мраке.

От боли голова Педро разламывалась на части. Рука с трудом держала шпагу. Педро понимал, что в любую минуту он может потерять сознание. До ворот недалеко, но до них еще надо было дойти. Еле-еле де ла Крус доплелся до будки стражников и рухнул у порога.

Какое-то время спустя де ла Крус пришел в сознание, весь мокрый от воды, которую солдаты вылили на него. Он еле слышно потребовал:

— Немедленно доставьте меня к генералу Чакону!

Стражники переглянулись в недоумении. Они уже видели, что знатный сеньор не был пьян, а пострадал от злоумышленников, так как шляпы на нем не было и из головы его сочилась кровь. Но беспокоить генерала в столь поздний час они не решались.

— Тогда вызовите вашего бригадира, и поживее!

Де ла Крус терял последние силы, когда наконец в караульном помещении появился молодой офицер. Бригадиром оказался друг Мигеля, поклонника Мари. Этого офицера Педро не раз встречал в ее доме, счастливое совпадение обрадовало капитана.

Потребовав, чтобы солдаты оставили их наедине, де ла Крус слабеющим голосом произнес:

— Дело особой государственной важности. Не исключено, что в ваших руках находится судьба Гаваны. Немедленно прошу доставить эти пакеты генералу Чакону, — и де ла Крус, с трудом расстегнув пуговицы камзола, достал спрятанные под подкладкой пакеты, вручил их офицеру и тут же потерял сознание.

Когда он вновь пришел в себя и различил свет свечи, над ним уже хлопотал врач, лично присланный Чаконом. Врач то и дело подносил к носу Педро лечебные соли и поправлял у него на лбу холодный компресс.

Вскоре предутреннюю тишину караулки нарушил громовой голос самого генерала:

— Поздравляю вас, де ла Крус! Поздравляю! Должен вам сообщить, вы отличились так, как давно в Гаване никто не отличался. Я всегда говорил, что вы славный малый! Однако где тот, у которого вы отняли, как я понимаю, эти пакеты?

— Их было пятеро, генерал. Но сейчас нам их не найти. В городе действует целая группа.

— Ну, об этом, милейший, мы знаем. Плохо, что письма не подписаны. Однако не волнуйтесь, это нисколько не умаляет ценности содержащихся в них сведений. Вот только как узнать, кто автор письма из Гаваны?

Де ла Крус хотел было что-то сказать, но не смог и закрыл глаза. Тогда вмешался доктор:

— Мой генерал, молодому человеку очень плохо. Ему сложно сейчас говорить.

— Ах, да-да! Вы правы…

Но де ла Крус пересилил себя и сказал:

— Генерал, надеюсь, в городе немногие умеют писать. Пусть ваши люди сличат почерки…

— О! Вы проявляете находчивость и ум, которым позавидует любой политик. Браво, де ла Крус! Так ему очень плохо, доктор?

— Да, больному нужен полный покой и постоянный уход…

— Эй, кто там!

Вошли дежурный офицер и солдат.

— Немедленно соорудите носилки и доставьте сеньора де ла Круса ко мне домой. А вас, доктор, прошу находиться рядом с молодым человеком до тех пор, пока ему не станет лучше.

— Непременно! Состояние больного того требует.

Два последующих дня де ла Крус боролся со смертью. Рана у него на голове нагноилась и продолжала кровоточить. В бреду он произносил имена Каталины и Бартоло.

Чакон приказал разыскать слугу де ла Круса. Бартоло пришел с тяжелой котомкой, где лежали мешочки с золотыми дукатами. Слуга сообщил, что Каталиной звали мать де ла Круса, ужаснулся его состоянию и, что-то пробормотав себе под нос, тут же исчез.

К вечеру он появился снова и уговорил доктора пойти отдохнуть. Он побудет с больным. Предложение было сделано как нельзя вовремя, врач не спал уже третью ночь.

Взяв с Бартоло слово, что тот немедленно позовет его, если больному станет хуже, врач ушел. А Бартоло только это и было нужно. Он поспешно достал из котомки пузырек, сделанный из плода тыквы, и пакетик из кукурузного листа. Накапал в кружку какого-то черного зелья и влил в рот лежавшего без сознания де ла Круса. В пакетике находилась мазь серого цвета. Ею Бартоло густо смазал рану на голове. Кружку с каплями слуга подносил к губам хозяина за ночь раз шесть.

Наутро де ла Крус открыл глаза и улыбнулся, а через день уже мог садиться на край кровати. Городской лекарь не переставал удивляться жизнестойкости молодого человека. Про себя чудесное быстрое выздоровление он приписал своему умению.

Де ла Крус догадался об этом и прямо спросил лекаря:

— Доктор, а вы верите в силу знахарских снадобий?

— Ну что вы! Это невежество. С другой стороны, я знаю одного человека, который прибегает к подобным средствам, совсем, знаете, отбился от рук. Это мой ученик — талантлив: режет, пришивает, склеивает кости, как никто другой в Гаване. Но всему и всем перечит. Мечтатель!

Де ла Крусу эти слова пришлись по душе.

— А кто он?

— Славный парень. У него своя трагедия. Обучался он у меня, а сейчас знает больше иных докторов. Отец его, — и доктор понизил голос, — городской палач. Юноша от этого страдает… Нигде не принят… Бунтует… Вот он-то и имеет дело со знахарями, разными там бабалао и черт знает еще с кем. Слоняется по окраинам города и врачует бесплатно. Я его уже не раз выручал, проблемы с властями…

В это время секретарь Чакона пришел осведомиться, в состоянии ли де ла Крус принять генерала.

Чакон с нетерпением ждал минуты, когда можно будет побеседовать с де ла Крусом, и, узнав, что тому стало гораздо лучше, не замедлил явиться.

— Я не стану утомлять вас, милейший де ла Крус. Мои писари и аудиторы Чирино набили себе мозоли на одном месте, но ни один почерк не похож на то перо, чей хозяин сочинил письмо из Гаваны.

— Человек, который доставил его, — рыбак. Хозяин «Летучей мыши», что у ворот Колумба, его родственник.

— Я прикажу сегодня же разнести в пух и прах этот вертеп! — загремел генерал.

— Мой генерал, вы славный воин, но если посоветуетесь с его милостью сеньором Чирино, то, я уверен, он предложит вам поступить иначе.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он предложит вам установить негласный надзор, который принесет вам куда больше пользы. Наверняка наведет на след того знатного идальго, если он, конечно, еще жив. Моя шпага касалась его горла. Этот идальго передавал англичанам послания. Не исключено, что он сам и есть автор письма.

— Клянусь моими прародителями, де ла Крус, вас нельзя отпускать из города! Я уже говорил с Чирино. Мы предложим вам достойное место…

— Нет-нет, мой генерал. Премного вам благодарен, но моя стихия — море. Я и там буду вашим верным слугой, генерал. Но вы по-прежнему не желаете помочь мне найти корабль?

— Все, что угодно, де ла Крус, но не заставляйте меня нарушать данное мною слово, — и, чтобы сменить тему, Чакон пробасил: — По характеру сведений, которые мы почерпнули из обоих писем, совершенно очевидно, что англичане не собираются, во всяком случае в ближайшее время, атаковать Гавану. Это во многом облегчает нашу задачу… Но автор или авторы письма, адресованного англичанам, хорошо осведомлены о том, что делаем в городе мы с Чирино. Отсохни у меня ноги, если я их не найду! Мы раскроем заговор!!!

— Не сомневаюсь в этом, генерал. Не сомневаюсь. Вам надо только быть осторожней.

— Спасибо, мой друг, но я, кажется, уже опаздываю в Эль-Морро.

Чакон и де ла Крус распрощались, как старые друзья. А когда генерал ушел, де ла Крус подумал, что сейчас не следует терять времени даром, необходимо воспользоваться благоприятно сложившейся ситуацией для выполнения собственных планов.

                                Глава 6 ИННЕС ДЕ ЛА КУЭВА, ГРАФИНЯ ДЕ АЛАМЕДА

Де ла Крус хорошо запомнил напутственные слова матери: «Если хочешь понравиться замужней женщине, прежде всего хвали ее детей, а коль скоро ищешь расположения девушки, превозноси ее красоту и с уважением относись к тому, кто избран ее сердцем».

Наш герой так и поступил, когда Мария, дочь Арреолы Вальдеспино, приехала в дом генерала Чакона навестить выздоравливающего капитана.

Ведь в ту ночь, которая чуть было не стоила ему жизни, он направлялся к дому Марии с целью расположить ее к себе.

— Боги не могут быть милостивее, чем самая прекрасная из очаровательных женщин Гаваны, — начал де ла Крус, как только Мария вошла в его комнату.

— Графиня Иннес, будь она в городе, непременно навестила бы вас… Вот и я пришла, чтобы справиться о вашем здоровье.

— Значит, будь графиня в городе, достойная дочь королевского сборщика налогов не осчастливила бы бедного капитана своим вниманием, — де ла Крус произнес эти слова с оттенком наигранной грусти.

— Ну что вы, Педро! Я не верю, что вы не знаете, с каким уважением я отношусь к вам!

— А где графиня? — спросил де ла Крус, догадываясь о причине отсутствия Иннес.

— Она решила не отказывать маркизу де Блаказу и в обществе других французских офицеров и своих подруг уехала на несколько дней в Санта-Клару.

— О, кажется, мой корабль идет ко дну, — игриво сказал де ла Крус. — Небо не только милует, но и наказывает меня.

— Вам ли жаловаться, лукавый Педро! Не искушайте судьбу.

— Верно, что это я?! — спохватился капитан. На его лице заиграла довольная улыбка, и Мария отметила про себя, что ее собеседник действительно красив. — Боги посылают мне прелестную Марию, дают возможность созерцать ее красоту и наслаждаться ее умом…

— Вы оттачиваете красноречие, чтобы избежать серьезного разговора, — с упреком сказала Мария.

— Что вы, Мария! Я собирался вам рассказать, как превосходно ловок был на последних уроках Мигель, — быстро сменил тему де ла Крус.

— Да?! Прошу вас, Педро, научите его владеть шпагой.

— Благодарю и торжественно клянусь вам, обворожительная Мария, что очень скоро он сумеет выстоять встречу с самим Чаконом!

— Мигель славный, но он, как ребенок, боится змей, а шпагу просто ненавидит. Времена сейчас такие опасные… — Мария невольно бросила тревожный взгляд на повязку вокруг головы де ла Круса.

— Поверьте, я не уеду из Гаваны, пока он не выиграет встречу с генералом.

— Вы так добры и благородны! — пылко сказала Мария. — Вы смелы и мужественны! Вас может полюбить лучшая женщина Испании! — Мария запнулась.

— Неужели королева? — с иронией спросил де ла Крус.

— Графиня Иннес не уступит королеве! — Мария топнула ногой. — Она прекрасна, знатна, богата и умна!

— Мария, но я просто капитан… — скромно напомнил де ла Крус.

— Не говорите так! Вы — Джордж Вилльорс [9] нашего времени! — темпераментно произнесла Мария.

— О!.. Вы сделали мне столько комплиментов, Мария, сколько я был обязан сделать вам! Вот уроки, которые дают мужчинам женщины. Но вы увлеклись. Я человек неизбалованный и знаю свое место. Если бы я был так же богат, как тот, с кем вы только что позволили меня сравнить, имел бы высший титул, занимал бы пост министра при дворе его величества, может быть, меня и полюбила бы лучшая женщина Испании.

— Но Иннес любит вас! Она любит страстно, в отличие от Анны Австрийской. И она свободна!

— Мария… — мягко сказал де ла Крус, — а вы уверены, что сейчас оказываете графине услугу?

Мария запнулась.

— Что я наделала, — испуганно сказала она, — ведь это была ее тайна.

— Вот видите, — сказал де ла Крус, — давайте считать, что вы ничего не говорили. А чтобы не быть у вас в долгу, сообщаю, что Мигель Амбулоди любит вас всей душой, а я люблю свою несчастную Каталину, — тихо закончил де ла Крус.

— Он говорил вам об этом? — В голосе девушки слышалось ликование.

— И еще с каким вдохновением! Но это тоже тайна, — Педро решил, что его не замучает совесть, если он позволит себе эту выдумку. Педро давно разгадал молодого человека, который брал у него уроки фехтования. Мигель действительно любил Марию.

Так, за приятной беседой, они провели вместе вторую половину дня: де ла Крус уходил от опасного разговора, Мария старалась не тревожить раненого. Прощаясь, она сказала:

— Надеюсь, двадцать восьмого октября, через две недели, вы, Педро, будете в нашем доме. Как один из самых почетных гостей. У меня день рождения.

— Если я заслужил такую честь, позвольте просто быть вашей тенью.

— Станьте лучше тенью Иннес, милый Педро…

— Вы сущий ангел, Мария, — осторожно перебил ее де ла Крус, — и я непременно буду у вас.

— Только… — Мария замялась, — не говорите графине о нашем разговоре… Обещайте мне!

— Обещаю! — поспешно сказал де ла Крус. — Хотел и вас просить о том же. И еще раз благодарю за приглашение и ваше внимание ко мне.

Расстались они, как расстаются друзья, которые любят бывать всюду вместе, подолгу беседуют друг с другом, не замечая, как бежит время, а прощаясь, думают о скорой встрече.

Когда остался один, де ла Крус впервые задумался, справедливо ли он поступает, пытаясь использовать в своих интересах чувство графини Иннес.

Прошло еще три дня. Де ла Крус уже мог позволить себе прогулку по саду генерала Чакона. Здесь, у арабского фонтанчика, в тени беседки его и разыскала графиня:

— О, милый Педро! Как вы? Пока я развлекалась, ничего не ведая, вы тут едва не погибли! Боже мой! Но вижу, слава Всевышнему, вы уже почти здоровы…

— Дорогая графиня, все неприятности уже позади.

— Простите, что меня не было рядом с вами.

— Благодарю небо, внушившее вам желание скрасить мое недомогание своим присутствием!

— Благодарите лучше землю, — засмеялась графиня, — что она отказалась принять вас. — Иннес поклонилась и собралась было оставить де ла Круса, чтобы пойти поприветствовать хозяев дома.

— Как, вы покидаете меня? — воскликнул де ла Крус. — Мы так давно не виделись!

— Я постараюсь встречаться с вами еще реже, дорогой Педро, — тихо произнесла графиня.

— Что случилось? — де ла Крус встревожился. — Ведь что-то случилось, графиня? Зная вашу прямоту, я не сомневаюсь ни секунды, что вы непременно расскажете…

— Мария мне сообщила, — неохотно ответила графиня, — что немного злоупотребила моим доверием. Я не поручала ей быть посредницей. Эта ситуация поставила меня в щекотливое положение… Вы вправе теперь считать меня навязчивой…

— Боже упаси! — воскликнул де ла Крус, соображая, как лучше выйти из этой неловкой ситуации. — Я не поверил заверениям Марии!

— И напрасно! — резко ответила графиня и стремительно покинула собеседника. Уходя, она оглянулась и крикнула то ли насмешливо, то ли вызывающе: — Моя подруга всегда говорит правду! Но это не должно вас смущать…

Де ла Крус, как ни трудно ему было, догнал графиню и преградил ей путь:

— Вы играете в опасную игру, графиня! Я не привык выглядеть жалким, тем более перед женщиной. Если вы с подругой решили посмеяться надо мной… Я, конечно, не могу прибегнуть к шпаге, но… мне казалось, я не заслуживаю столь явного пренебрежения. Не так ли?

— Вы очень гордый человек, — сказала графиня.

— Вы не менее гордая женщина, — парировал де ла Крус.

— Да, — сказала графиня, — и что бы ни творилось у меня на душе, я не дам воли своим чувствам, не допущу унижения. Вы знаете обо мне все, я о вас ничего не знаю. Есть что-то, что стоит между нами, Педро, но вы не удостаиваете меня своим доверием. Потому я предпочитаю держать подобающую дистанцию.

— Простите меня, — де ла Крус смущенно опустил голову, — я давно собирался поговорить с вами. Очевидно, судьба предоставила мне случай… — Де ла Крус выдержал небольшую паузу. — Храбр человек, укрощающий тигров, храбр тот, кто открывает и покоряет новые страны, но смиряющий себя храбрее и того и другого. — Педро с теплотой посмотрел на графиню: — Видит бог, мое сердце готово разорваться на куски всякий раз, как я вижу вас, думаю о вашей чистой, благородной душе…

— Оставьте, Педро, — с горькой усмешкой сказала графиня, — а то мне вдруг покажется, что вы жалеете, утешаете меня… А я в этом не нуждаюсь…

— Но поверьте, в словах моих нет ни тени лукавства, — де ла Крус взял руку графини и поцеловал ее почтительно и нежно. — Сердце мое давно разорвалось бы, если бы ваши руки могли соединить его части в одно целое… О, если бы…

Он умолк и уже иначе посмотрел на графиню.

Она вздрогнула, ее огромные серые глаза увлажнились, взгляд сделался мягче.

— Значит, интуиция не обманула меня! Вы сильный человек! Размышляя, сомневаясь, вы можете колебаться, но, раз приняв решение, смело идете вперед. Так? Ну же, продолжайте, я не дрогну, милый Педро!

— Счастье, Иннес, тем больше, чем сильнее испытания, предшествующие ему. Вы добры, как может быть добра разве только мать, ласковы, как дуновение бриза, нежны, как свет луны в открытом море, умны, как Клеопатра, и красивы, как сама жизнь. И вот небо, сведя меня с вами, устраивает мне такое жестокое испытание…

— Помилуй боже! — вырвалось у графини.

— …после чувства, так прекрасно описанного поэтами, но никем так как следует и не определенного, которое мы называем любовью, в отношениях между людьми нет и не может быть ничего прекраснее, нежели честность. — Де ла Крус ненадолго замолчал. — Видит бог, я не открыл бы мою тайну ни под какими пытками, не будь вы мне столь дороги… Сейчас я отдам себя на ваш суд, — молодой капитан остановился, но затем, как бы собравшись с духом, заговорил с новым пылом: — В Тринидаде я встретил ту, которую мне было суждено полюбить. Она непременно должна была стать моей женой и принести мне счастье. Она была еще хрупким цветком, когда мы познакомились, и пышно расцвела к той поре, когда город опустошили пираты… Английский флибустьер Гант увез мою любимую на своем корабле. Отчасти я был в этом повинен… Я дал страшную клятву — найти Ганта и отомстить за все, что он сделал. А ей я должен возвратить радость родного очага и сделать однажды, да поможет мне бог, самой счастливой из женщин этого мира. Я знаю, что она любит меня робкой, светлой и искренней любовью. Именно эта любовь и привела мою бедную Каталину в грязные руки пирата… — Де ла Крус умолк. В густых ветвях манго щелкал дрозд.

Графиня Иннес молчала. Ее благородную душу потрясло признание де ла Круса. Чужое горе затмило ее собственное. Она хотела сказать, что никогда не встречала такого человека, как де ла Крус, что все женихи ее пустые и тщеславные, они не стоят ее мизинца. Что найти Каталину труднее, чем иголку в стоге сена, и что, может быть, еще не поздно Педро одуматься. Что все проходит… Но она не смогла.

— Благодарю… Не болейте, милый… Больше никогда не зовите меня графиней. Для вас я просто Иннес, — едва слышно прошептала она и покинула сад.

Слышалось, как дрозд все еще щелкает в ветвях манго, или это кровь стучала в висках де ла Круса.

В тот же вечер де ла Крус, поблагодарив за приют, распрощался с гостеприимным генералом и его семейством и возвратился в «Розу ветров», чтобы немедленно начать действовать. Теперь он знал, что Мария в случае необходимости поможет ему и что на Иннес отныне можно во всем рассчитывать.

Ему еще предстояло найти верного старшего помощника капитана и знающего свое дело хирурга. Поэтому уже на следующее утро Педро отправился к Марии и расспросил ее о сыне палача. В рассказе лекаря и в том, что сообщила де ла Крусу Мария, было много такого, что вызывало искреннюю симпатию к этому молодому человеку.

После полудня де ла Крус уже колотил висячим молотком в дверь угрюмого серого здания без окон на улицу. Очевидно, они выходили во внутренний двор. Построили его таким образом не без основания — дом находился в одном из окраинных районов города, где никто не решался ночью выйти на улицу, неподалеку от ворот арсенала и бастиона Белен.

На стук капитана никто не ответил. Он терпеливо ждал. Наконец послышался шум отодвигаемого засова, и в узкой щели показалось лицо пожилой женщины, изрытое морщинами. Глаза ее при этом казались молодыми и добрыми.

— Могу я видеть молодого Хуана? — спросил де ла Крус.

— Никто никогда не знает, дома ли он. Подождите, — ответила старая женщина.

Но капитан надавил плечом на дверь и без приглашения вошел во двор.

— Вы, очевидно, со всем к вам уважением, сеньора, не заметили, что имеете дело с человеком, который не привык ждать на улице, — сказал он с апломбом.

Такое обращение возымело действие, и пожилая женщина покорно сказала:

— Тогда сеньор может сам пройти во второй двор. Там находится то, что называется жильем моего внука.

Слова матери палача показались странными де ла Крусу, тем более что он заметил в одном из окон, под балконом, чьи-то глаза, значит, кто-то за ним следил.

Поправив шпагу, он без промедления вошел в ведущий к патио заднего двора узкий проход. Ступив в проход, де ла Крус в нерешительности остановился. Взору смелого капитана предстала картина, которая заставила его вздрогнуть. Внутренний дворик был уставлен человеческими скелетами, чучелами зверей и птиц, там находились какие-то длинные столы, на которых лежали различные приспособления, конструкции диковинных аппаратов, валялись горки костей, непонятно — людей или животных.

Пересилив невольный страх, де ла Крус направился к единственному входу в низкое здание, скорее похожее на сарай, чем на жилой дом. Рядом с домом росла могучая сейба, ее густые ветви уносились в небо и отбрасывали густую тень.

Де ла Крус заглянул в дом. Он увидел стол, заваленный бумагами, крупный желтый череп. На лбу черепа было написано по-испански «Fui lo que eres, seras lo que soy» [10]. Неподалеку на другом столе еще большего размера мерцали стеклянные банки с заспиртованными внутренностями человека. За его спиной раздался голос:

— Вы привыкли всюду ходить с оружием?

Де ла Крус быстро обернулся, но в патио никого не было. Он сделал шаг от двери и не успел еще сообразить, что происходит, как был накрыт деревянной клеткой, точно жаворонок ловушкой птицелова.

Впервые в жизни де ла Крус подумал: «Вот когда моя шпага вряд ли меня выручит».

— Что заставило благородного человека ворваться в чужой дом без приглашения? — спросил тот же голос.

Де ла Крус удивился, казалось, что говоривший находится подле него, однако капитан никого не видел.

— Если тот, кому принадлежит столь мужественный голос, действительно храбр, пусть выйдет из укрытия и даст возможность гостю вести разговор на равных, — с этими словами де ла Крус, правда, с трудом, вытащил шпагу из ножен, просунул ее через прутья клетки и отшвырнул в сторону.

Клетка тут же взмыла к вершине сейбы, где был закреплен блок. По веревке, державшей клеть, спустился человек. Был он невысокого роста, крепкого телосложения, с наголо бритой головой, в просторной рубахе, грубых домотканых панталонах и легких, итальянского покроя, башмаках. На вид ему было чуть больше двадцати. Остановившись в нескольких метрах от де ла Круса, скрестив руки на груди, он произнес:

— Прошу ответить, сеньор, что привело вас сюда?

— Недавно под покровом ночи я был атакован злоумышленниками, избит и ранен в голову, — начал де ла Крус.

— Тогда понятно, почему вы с такой легкостью расстаетесь со своей шпагой, — перебил его молодой хозяин дома. — Непонятно, зачем вы вообще ее носите!

Капитан отметил про себя здравый смысл слов молодого Хуана и продолжил:

— Меня лечил местный докторишка…

— Я попросил бы осторожней выбирать выражения, сеньор. Это мой учитель, — не без гордости заявил сын палача.

— Приношу мои искренние извинения, но вылечил меня мой слуга. Неграмотный негр, он принес бог знает какую мазь и адское питье, и вот я стою перед вами в полном здравии.

— Вы могли бы порадовать этим свою возлюбленную. Вы уже здоровы, а меня интересуют больные.

— Зная о вашей осведомленности в лекарственных средствах, я хотел бы услышать, что вы скажете по поводу моего чудесного исцеления. Дело в том, видите ли, что мне в ближайшем будущем предстоит длительное плавание. Под моим началом будут люди. Случись несчастье, им некому будет оказать помощь. И я решил просить у вас совета и список тех лекарств, которые следует взять с собой на корабль.

— Вы капитан? — с удивлением спросил Хуан.

— Да, Педро де ла Крус, к вашим услугам…

— В Гаване недавно…

— Нет конца вашей проницательности, — теперь ирония звучала в словах де ла Круса.

— Что же стало с вашим хирургом?

— Чтобы вы и дальше не задавали вопросов, скажу откровенно: у меня пока даже нет корабля.

— То есть как? — искренне удивился Хуан.

— Однако он скоро у меня будет, а до того я хотел выяснить, как вы относитесь к подобным, так сказать знахарским, средствам лечения. За вашу квалифицированную консультацию я готов хорошо заплатить.

Сын палача задумался. Что-то настораживало его в словах человека, назвавшего себя капитаном без корабля. Чтобы выиграть время, он неожиданно попросил:

— Разрешите, прежде чем ответить, я посмотрю, что за рана была у вас на голове?

Де ла Крус снял шляпу. Рубец еще багровел посреди выстриженных волос.

— Эта царапина могла стоить вам жизни, — начал Хуан, — вы наказали обидчика?

— Не знаю, насколько равносилен этой ране урон, нанесенный мною, но моя шпага касалась горла одного из противников.

— Позвольте! Разрешите-ка взглянуть на вашу шпагу, — Хуан проворно поднял оружие с земли и стал осматривать острие клинка. — Да, удар был отменным…

— Откуда вам знать?

— Вы нанесли его снизу вверх, продырявив горло насквозь, а я пытался залатать эту дыру…

— Не может быть! Кто же он? — быстро спросил де ла Крус.

— …и мне это почти удалось, — так же спокойно продолжил Хуан, — но вот остановить внутреннее кровоизлияние оказалось не в моих силах.

— Где он сейчас?

— Рядом с вами, — тем же невозмутимым тоном произнес Хуан. Де ла Крус был озадачен подобным ответом.

— То есть как? — теперь наступила очередь капитана удивляться.

— Перед смертью тот человек заявил, что в Гаване у него никого нет, а люди, которые его принесли ко мне, совершенно ему незнакомы. За то, что я пытался спасти ему жизнь, он разрешил мне делать с его телом после смерти все, что я пожелаю. Отдельные его части вы и созерцали несколько минут тому назад.

— Простите, а могли бы вы назвать или описать тех, кто сопровождал раненого негодяя? — спросил де ла Крус.

— Этого я не сделаю даже под пытками, — решительно заявил Хуан. — Врач не должен выдавать подобных тайн. Вот ваша шпага, сеньор. Когда у вас будет корабль, приходите, может, я смогу быть вам полезен, — Хуан дал понять, что разговор окончен.

Де ла Крус вышел на улицу и с наслаждением глубоко вдохнул. После жилища палача воздух на улице показался необыкновенно свежим. Он шел по Гаване, подставляя лицо ветру, напитанному морем. «Господи, — думал он, — как хорошо просто жить и дышать».

Педро направился в дом одного из крупнейших в Гаване ростовщиков. Он не хотел, чтобы кто-либо знал об этом, поэтому, оглядевшись, он незаметно вынул из кармана маленькое зеркальце, уместившееся в ладони, и посмотрел, что происходит у него за спиной. К своему удивлению, в отражении Педро увидел молодого Хуана, следовавшего за ним по пятам.

Де ла Крус скрылся за очередным углом, остановился, немного подождал, и тот, кто шел по его следу, столкнулся с ним нос к носу.

— Однако вы хитрее, чем я думал. Скажите прямо, сеньор, зачем вы приходили ко мне? Может статься, вы от этого только выиграете.

— Возможно… Но мое признание поставит вас в затруднительное положение. Вам захочется о многом справиться у меня, я же пока не в состоянии отвечать на деловые расспросы. Таким образом, в проигрыше останемся и вы, и я. Не так ли, мой дорогой Хуан?

— Что за фамильярность, сеньор? Я не называл вам своего имени.

— Однако, поскольку вы пришлись мне по душе, я узнал ваше имя. Бьюсь об заклад, будь я вашим старшим братом, прежде всего вздул бы вас за строптивость…

— Сто провизоров в одной колбе! Вы не такой, каким кажетесь с первого взгляда! Клянусь скальпелем, вы начинаете мне нравиться, загадочный сеньор.

— Тогда тем более нам не стоит терять времени и следует сейчас же отметить это в ближайшей таверне. У меня пересохло…

Но де ла Крус не договорил, он увидел карету, в которой обычно ездила графиня Иннес. Карета двигалась к ним. На плечо капитана легла рука.

— Считаться вашим младшим братом было бы не зазорно, но для того, чтобы стать вашим другом, я должен знать гораздо больше… — сказал Хуан, глядя прямо в глаза де ла Крусу.

— А как насчет хирурга на корабле?

— Без дружбы… — Хуан сам перебил ход своих мыслей и закончил: — Будет судно, поговорим, но… сомневаюсь.

Молодой человек поклонился и зашагал прочь.

Когда карета поравнялась с капитаном, штора оконца отодвинулась, и графиня Иннес быстро произнесла:

— Я искала вас! Мы с Марией ждем вас завтра к обеду. Приходите! Есть о чем поговорить.

                                                                           Глава 7 ДУЭЛЬ

В 1701 году в порту Гаваны несколько месяцев кряду стояла французская эскадра маркиза де Котленьона. В следующем году еще более внушительная армада французских кораблей, которую возглавлял прославленный адмирал маркиз Шато-Рено, пробыла в Гаване почти полгода. В порт заходили и корабли известного французского корсара Дюкасса, который в конце 1702 года, будучи на службе у испанского короля Филиппа Пятого, в трехдневном жарком бою близ острова Ямайка разгромил эскадру английского адмирала Бембоу.

Французский флот принес с собой новую культуру в то время развитой и могущественной страны, какой была Франция при Людовике XIV.

Торговля процветала, город стал застраиваться новыми домами. Французские и испанские коммерсанты открывали магазины. Французские моряки сходили на берег, тесно общались с жителями города. Первоклассные корабли, оснащенные новейшим оружием, манеры французов, их взгляд на происходящее — все это благоприятно сказывалось на развитии Гаваны.

В те годы все национальные, религиозные и домашние праздники отмечались в городе пышно и с блеском. Случалось, поначалу интимное торжество по поводу бракосочетания, рождения, годовщины свадьбы, удачной сделки становилось общим праздником для целого квартала.

Наиболее знатные и состоятельные семейства, бывало, объявляя о торжестве, не рассылали приглашений, ибо в гости мог прийти любой из тех, кого обычно принимали в доме. Почти все большие праздники заканчивались пышными фейерверками, пальбой из пушек и танцами на близлежащих улицах.

Так было и в день рождения Марии Арреолы Вальдеспино. Отец устроил бал в честь своей дочери и не поскупился на расходы. Двери его дома были открыты для каждого.

Де ла Крус еще утром послал свой подарок — гранатовые серьги в золотой оправе — и на вечер явился одним из первых, ему необходимо было поговорить с Иннес.

Как только все поднялись из-за стола, графиня уединилась с капитаном на тенистой веранде и, к великому удивлению, и, прямо скажем, удовольствию последнего, сообщила де ла Крусу, что ей пришла в голову мысль сделать так, чтобы маркиз де Блаказ продал свой корабль де ла Крусу.

Графиня с присущей ей прямотой предложила сыграть на ревности де Блаказа, который, будучи доведен до отчаяния, непременно согласится продать де ла Крусу свое судно. Говоря об этом, графиня сдерживала слезы и улыбалась. Но что в ту минуту являли собой ее слезы? Они были лишь еще одним доказательством того, что силы женщины возрастают не в результате одержанной ею победы, а от осознания собственной любви.

Оговорив план действий на вечер, графиня и капитан нежно пожали друг другу руки и вошли в парадный зал. Он был уже полон гостей, и де ла Крус сразу ощутил на себе пристальный взгляд незнакомца. Молодой человек, которому на вид было чуть более двадцати пяти лет, несомненно, принадлежал к дворянскому сословию.

Длинные темные волосы, аккуратно завитые на концах, подчеркивали бледность его лица. Шрамы на высоком лбу и у подбородка не только не обезобразили его, но придали ему мужественности.

На неизвестном был бархатный горчичного цвета камзол с большими синими отворотами, желтые чулки, подвязанные красными лентами, галстук — элегантный бант — был сколот дорогой жемчужиной, а закрытые черные туфли с красными каблуками были украшены огромными золотистыми пряжками. На расшитой серебром перевязи висела шпага с позолоченным эфесом. Элегантностью он ничуть не уступал французским офицерам.

В каждом движении незнакомца можно было отметить уверенность и сознание собственной силы. Однако де ла Крус данным ему от рождения тонким чутьем уловил и во взгляде, и в манере двигаться, и в привычке время от времени наклонять голову скрытую ущербность характера.

Вокруг незнакомца крутился щеголевато одетый местный идальго.

Графиня со свойственной влюбленной женщине интуицией почувствовала что-то неладное и, перехватив взгляд де ла Круса, зашептала:

— Никто не должен помешать нашей затее, милый Педро.

— Дорогая Иннес, вы поражаете меня своей проницательностью. Но что, собственно, встревожило вас?

— Вон тот щеголь сам по себе ничто, он просто близок со старшим сержантом Прадо. Ярый противник генерала Чакона. А вот тот, кто рядом с ним…

— Вы знаете его? — спросил де ла Крус.

— О, это мой старый знакомый. Родом он из некогда знатной, но ныне обедневшей кастильской семьи. С детства был влюблен в мою близкую подругу, которая не ответила ему взаимностью, скорее всего, потому, что ее родители посчитали жениха неподходящей партией. Это озлобило его, и он покинул Мадрид. Скитался в поисках утешения. В него влюблялись хорошенькие дворянки, но он не мог забыть мою подругу. Всякий раз, возвращаясь в Мадрид, он затевал ссоры, которые заканчивались дуэлями. Совсем недавно он посетил Мехико и был хорошо принят в доме вице-короля. Мой дядя даже покровительствовал ему, но очередная дуэль заставила Андреса покинуть Новую Испанию, и вот он здесь. Этот человек превратился в завистника и нападает на тех, к кому удача без должного на то основания, как он считает, поворачивается лицом, — закончила свой рассказ графиня с ноткой тревоги в голосе. — Нет второго такого забияки и искусного дуэлянта.

— А мне он чем-то нравится, — начал было де ла Крус, но появление маркиза де Блаказа прервало его мысль.

Подле Марии маркиз задержался ненадолго и тут же устремился к графине. Он весьма элегантно поклонился Иннес и довольно сухо де ла Крусу. Между ними завязалась светская беседа, однако графиня слушала маркиза невнимательно и то и дело обращалась с вопросами к капитану. Когда маркиз уже принялся покусывать побледневшие губы, де ла Крус извинился перед графиней и направился к той группе мужчин, с которыми увлеченно беседовал незнакомец — Андрес.

— Графиня, не заставляйте меня изменить свое мнение о вашем вкусе, — меж тем говорил ей маркиз, намекая на симпатию графини к де ла Крусу.

— Он так мил и храбр! Один темной ночью задержал английских лазутчиков и отобрал у них важные документы, — возразила графиня, но маркиз ее перебил:

— О! Прошу вас, перестаньте! Об этом знает вся Гавана. Вы говорили мне об этом раз пять. Лучше подумайте, может ли сердце знатной испанки полонить смазливая внешность или простая солдатская храбрость?

— Ну что вы, маркиз, мое сердце… — графиня опустила глаза, вселяя тем самым в своего собеседника надежду.

А в это время незнакомец заканчивал свой рассказ, из которого де ла Крус понял, что Андрес хорошо знаком с морским делом:

— Наш корабль находился в десяти лигах от мыса, за которым был неприятельский порт, с наветренной стороны. А преследуемая шхуна в двух лигах — с подветренной, идя на фордевинд. Мой капитан лежал в каюте, истекая кровью, а шхуну надо было во что бы то ни стало перехватить…

— Вы приказали поставить лисели, изменили курс на бакштаг и догнали ее, — закончил дружелюбным тоном де ла Крус.

Незнакомец дерзко глянул на капитана, но ответил спокойно:

— Возможно, вы помните Горация, сеньор? Ничему не удивляться… вот почти единственное средство сделаться счастливым и остаться им. Однако вам этого не понять. Удача сейчас сопутствует вам, как парусам, надутым попутным ветром.

— В этом вы глубоко заблуждаетесь, сеньор. У нас с вами есть что-то общее — везение, как паруса в штилевую погоду.

— А кто вам дал право, сеньор, судить обо мне? Мы с вами незнакомы и… — Но графиня Иннес весьма своевременно жестом пригласила де ла Круса подойти. Капитан извинился и отошел, но незнакомец последовал за ним. Тогда графиня попросила руку маркиза и направилась с ним навстречу де ла Крусу и Андресу. Она приветствовала незнакомца, который учтиво поклонился ей, словами:

— Дорогой Андрес, вы снова в Гаване? Так я чего доброго могу подумать, что вы влюблены в меня. Это мои друзья. Маркиз Луаэ де Блаказ и капитан Педро де ла Крус, — представила графиня Иннес обоих мужчин испанцу, тот ответил на их поклоны весьма сухо.

— Право, странные имена придумывают своим детям доблестные французы. Ваш отец был мушкетером? — задиристо спросил испанец маркиза.

— Нет, он был маркизом и служил при дворе его величества Людовика XIV, — ответил с чувством собственного достоинства де Блаказ. — Мир праху его.

— Тогда с какой стати вам, маркиз, дали имя «Lua» — рукавицы для чистки лошадей?

— Сеньор, испанский язык я знаю не хуже родного и смею заметить, что «Lua» обозначает подветренную сторону паруса. Однако вам, не покидающим суши, этого не понять!

Андрес вспыхнул, а маркиз продолжал:

— И еще, сеньор, следует помнить, что рукавицы могут быть использованы и для того, чтобы остужать чересчур горячие головы.

Графиня Иннес взяла под руку Андреса и отвела его в сторону, хотя он и успел бросить через плечо:

— Я оставляю за собой право, маркиз, ответить вам…

— Горяч, как хороший боевой бык, и в то же время в нем есть что-то притягательное. Не находите, маркиз? К тому же он бывалый моряк, — заметил де ла Крус.

— Весьма возможно, — только и произнес де Блаказ.

Тогда де ла Крус решил сменить тему разговора:

— Маркиз, все собираюсь спросить, как ваше здоровье? Скоро ли домой?

Де Блаказ окинул капитана внимательным взглядом и, улыбнувшись, ответил:

— На это, милейший, можете не рассчитывать.

— А я верю в судьбу, маркиз. Перед лицом судьбы все равны. Однако речь не о том. Я хотел предложить вам свои услуги… — На лице маркиза появилось удивленное выражение. — Быть может, на чужбине вы стеснены в финансах…

— Не понимаю. Прошу вас объясниться, капитан!

— Видите ли, мне на днях предложили по очень сходной цене пару просроченных векселей… Ваших векселей. Кредитор не надеется получить по ним…

— Что это значит?

— То, что я мог бы ссудить вас деньгами… и без процентов, — де ла Крус знал наверняка, какую подобное предложение вызовет реакцию.

— Я ничего не знаю о ваших делах, капитан де ла Крус, и просил бы вас не вмешиваться в мои.

Конец фразы отчетливо расслышала подходившая к ним Мария:

— О, как приятно, когда два достойных человека ведут на балу деловые разговоры.

— Сегодня вы, Мария, очаровательнее, чем обычно, — сказал в ответ на реплику девушки де Блаказ.

— Вам к лицу красный бархат, Мария, — в свою очередь заметил де ла Крус.

— Скажите, маркиз, а эти серьги мне к лицу? — спросила Мария. — Их сегодня мне преподнес дорогой Педро.

В это время скрипки заиграли первый танец, и к молодой хозяйке дома подошел ее жених Мигель де Амбулоди.

Де ла Крус танцевал с графиней де Аламеда, она отказала маркизу в первом танце, но пообещала ему второй.

Когда оркестр заиграл вновь, к капитану подошел наш новый знакомый испанец.

— Я просил бы вас все-таки объяснить, что дает вам право так вольно судить обо мне? — спросил де ла Круса Андрес.

Вместо ответа тот предложил:

— Не кажется ли вам, милейший сеньор, что прежде нам следовало бы представиться друг другу. Вы знаете, я — капитан Педро де ла Крус, — и он поклонился. — А ваш покорнейший слуга не имеет чести знать полного имени того, к кому расположен.

— Я не вижу причины…

— Но скажите, друг мой, мы ведь, очевидно, ровесники? Вы долго плавали, кем и где?

— Что за самоуверенность! Ха-ха! Я ваш друг! — и испанец сверкнул глазами.

— Однако я полагаю, сеньор, вы должны лучше разбираться в людях. Простите, у меня сейчас дела. Но если пожелаете продолжить нашу беседу по окончании бала, я к вашим услугам у ворот дома.

— Меня это вполне устраивает, — быстро ответил испанец и отошел.

Маркиз к концу вечера был доведен до наивысшей точки раздражения и не взрывался только оттого, что графиня очень умело и всегда вовремя успокаивала его.

Убедившись в том, что намеченный ими план весьма искусно приведен в исполнение, де ла Крус тепло распрощался с графиней, поблагодарил Марию и вслед за маркизом, в душе которого бушевала буря, оставил дом Арреолы Вальдеспино. Капитан хотел побродить по ночному городу, чтобы собраться с мыслями. Он, признаться, не думал, что испанец воспользуется предложением продолжить неприятный разговор. Поэтому, увидев, как Андрес терпеливо ждет его у ворот, решил, что это сейчас совсем некстати.

Они зашагали прочь от гостеприимного дома, испанец сказал:

— Предпочитаю без свидетелей. Место выбираете вы!

Де ла Крус привык ничему не удивляться, но такой поворот событий его озадачил.

— Да что вы, дон Андрес! Я хотел прогуляться с достойным человеком по тихим улицам и, беседуя с ним, уяснить, могу ли я сделать ему, то есть вам, одно деловое предложение. Вместо этого вы собираетесь проткнуть меня шпагой. Клянусь святым Андреем [11], я давно не встречал человека, который умел бы так превосходно шутить!

— Капитан, остроты с вашей стороны неуместны. Вы наговорили мне дерзостей и теперь ответите мне за них! Назовите место, где вам будет удобней…

— Не раньше, чем вы назовете свое имя целиком, — тем же шутливым тоном заметил де ла Крус.

— Поскольку вы будете убиты, я полагаю, вам незачем знать мое имя.

— Представьте себе, на какие переживания я буду обречен, если, скажем, случайно вы наткнетесь на острие моей шпаги. Я невольно отправлю вас в потусторонний мир, а сам не буду знать, чьей душе за упокой поставить свечку в церкви.

— Девото [12], — решительно произнес Андрес и добавил: — Не будем терять времени.

— Простите, но это же не имя, а какое-то прозвище.

— Капитан де ла Крус, мне кажется, мы пришли на тихую площадь. Когда-то меня звали дон Андрес и далее. Теперь перед вами Девото… Соблаговолите начинать, или я сочту позором, что обнажил шпагу перед трусом.

У де ла Круса не было никакого желания сражаться, тем более что этот человек ему все больше и больше нравился. Было в нем что-то отчаянное до самозабвения. Капитан произнес:

— Нет, милейший Андрес, на сей раз вам придется обнажить вашу шпагу против того, кто привык свою вкладывать обратно в ножны сам. Я не убью вас, и вам не удастся убить меня… До тех пор пока я не узнаю, что же довело вас до такого отчаяния. Почему вам жизнь не мила? Я буду стойко защищаться, предупреждаю! — с этими словами де ла Крус снял шляпу, перевязь, сбросил камзол, обнажил шпагу и встал в стойку, чтобы поприветствовать противника.

Но в тот самый миг со стороны улочки, по которой они только что вышли на площадь, высыпало человек шесть молодцов с длинными дубинками. Во главе их был боцман. Они окружили испанца, не растерявшегося, как отметил про себя де ла Крус, даже при столь неблагоприятно сложившихся для него обстоятельств.

— Добрая Душа, как ты оказался здесь? — спросил де ла Крус.

— Там, где опасность грозит капитану, ее должен принять на себя его боцман.

— О какой опасности ты говоришь? Мы просто решили немного размяться после бала.

— Не верьте, он не гаванский житель. Он английский лазутчик и подослан, чтобы свести с вами счеты.

— Ты что-то путаешь, Добрая Душа!

— Нет, капитан. Я знаю, с кем он общался на балу. Мы его сейчас немного поколотим, да и сдадим стражникам Чакона.

— Боцман, — резко осадил его де ла Крус, видя, как люди Доброй Души на шаг сузили круг. — Назад! Это приказ.

— Слушаюсь, мой капитан, но…

— Никаких «но»! Отправляйтесь по домам, а завтра придешь с ними в «Розу ветров».

— Черт возьми, в ваших жилах течет по-настоящему благородная кровь, — сказал испанец, как только боцман и его люди скрылись за углом. — И все-таки мы начнем.

Де ла Крус отсалютовал в ответ на приветствие Андреса, но как только их шпаги скрестились, на площади появились стражники. Пришлось быстро ретироваться. Похватав камзолы, шляпы и перевязи, они оба скрылись в темном переулке, куда стражники почему-то за ними не последовали.

— Завтра в десять утра. Назначайте место, — первым заговорил на бегу Девото.

— В это время я занят, милейший Андрес.

— Тогда вечером в тот же час, или вы трусите?

— У ворот Монсеррате, там, где раньше была таверна «Летучая мышь».

Точно в назначенный час оба противника были у груды обгоревших останков трактира. После сообщения де ла Круса о его ночной встрече в «Летучей мыши» по указанию генерала Чакона хозяин таверны был арестован. На допросе он ничего важного, как и предвидел де ла Крус, не сообщил. Его родственник — рыбак — бесследно исчез. Тогда генерал приказал сжечь трактир.

Днем молодой капитан с помощью боцмана разыскал еще одного кредитора маркиза де Блаказа и купил по номинальной стоимости два его крупных векселя на сумму в одну тысячу сто дукатов. Таким образом влюбленный маркиз превратился в серьезного должника де ла Круса. Сумма его долга составляла уже две тысячи шестьсот золотых дукатов. Теперь было самое время для Педро, чтобы радоваться жизни, а тут предстояла дуэль, да еще, по словам графини Иннес, с искусным и беспощадным противником.

— Я рад приветствовать вас живым и здоровым, сеньор Девото. Сегодня у меня еще меньше желания умирать, хотя, как вы помните, его и вовсе не было. Так что держитесь! Но знайте, что я не собирался причинять вам неприятностей, — начал, подходя к назначенному месту, де ла Крус.

— Все petit-maitre [13], — неприятно резанувшее слух капитана слово Девото произнес по-французски, — опаздывают к месту дуэли и начинают говорить красиво, чтобы попытаться избежать ее. На моих часах десять минут одиннадцатого.

— Не станете же вы, любезный Девото, вызывать меня на вторую дуэль за то, что у вас спешат часы? Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Они торопятся так же, как их владелец. Я к вашим услугам. Но знайте, я верю в судьбу и в то, что мы еще станем друзьями и вы будете плавать на моем корабле.

— Если только после этой ночи вы попадете в ад, а черти пожелают поджаривать вас вместо сковородки на чугунном корабле и назначат меня на эту посудину. Я готов! — С этими словами Девото выхватил из ножен шпагу.

Клинки зазвенели в ночи. Огромная луна ровно лила свой свет, освещая площадку, на которой сражались молодые люди. Противники сошлись. Сталь заскрежетала, и послышался глухой удар двух гард. На лице де ла Круса играл румянец, появившийся от возбуждения, которое всегда овладевало им в схватке с достойным соперником. Лицо Девото было белым, краска оставила его, что свидетельствовало о крайней степени ярости, а значит, и поспешности в действиях.

«Да, много незаслуженных обид пришлось снести этому человеку», — подумал де ла Крус. И тут же отметил, что лишь с трудом увернулся от опасного удара, который легко миновал его защиту.

Девото владел шпагой превосходно, потому привык к легким победам. Встретив же достойное сопротивление, он все больше разъярялся. Де ла Крус ловко парировал его атаки и ждал первого промаха, чтобы выбить из рук Девото шпагу. Но тот не ошибался и, неожиданно проведя серию выпадов, стал теснить де ла Круса к краю площадки. За спиной были колючие кактусы, да и не в привычках Педро было отступать. Он сделал резкий бросок вперед, второй, но Девото удалось защититься, и испанец напал. Его клинок скользнул вдоль груди и проткнул рубаху у бицепса левой руки де ла Круса. Тот не почувствовал боли, но кожа была задета, ибо рукав обагрился кровью. Соперники заметили это несколько позже. В тот же миг, когда шпага Девото коснулась де ла Круса, капитан рванулся вперед и оказался в положении, при котором мог спокойно нанести ответный удар. Вместо этого де ла Крус произнес:

— Случайность! Я же чувствую, что вы слабеете.

Ответом, как и ожидал капитан, была серия новых, но еще более поспешных атак. Выпад! Прыжок назад! Удар! Защита. Укол! Снова защита. Еще выпад! Но слишком глубокий. И пока Девото пытался восстановить равновесие, чтобы самому уйти в защиту, де ла Крус молниеносно сделал круговое движение шпагой, и оружие вылетело из рук испанца.

Девото замер, но тут же с ловкостью дикой кошки бросился за шпагой, которая упала на землю всего в нескольких метрах от него. Де ла Крус стоял на месте, как изваяние, его волосы мягкой волной рассыпались по плечам. Острие шпаги капитана было опущено.

— Вы удовлетворены, сеньор Девото? — спросил де ла Крус, когда испанец поднял свою шпагу с земли.

— Нет, это не победа. Защищайтесь! Я убью вас! — прокричал Девото, совершенно теряя контроль над собой, и ринулся в новую атаку.

Де ла Крус чувствовал, что выигрывает, и не столько благодаря мастерству, хотя в технике Девото он и обнаружил некоторые изъяны, сколько благодаря своему хладнокровию.

Ошибка, еще ошибка, и шпага Девото вновь на земле. Но теперь де ла Крус одним прыжком оказался между ней и безоружным испанцем. Тот стоял как завороженный и ждал смертельного удара. Но вместе этого Педро отбросил в сторону свою шпагу и произнес:

— Между прочим, я не знаю вашего настоящего имени…

— Для вас я — Андрес Дага, — испанец быстро выхватил из-под рубахи стилет и кинулся на де ла Круса.

Капитан, который не захватил с собой ни пистолетов, ни оборонительной даги, опустил руки, расправил плечи, и, пристально глядя в глаза обезумевшему Девото, тихо, но внятно произнес:

— Вы убьете настоящего друга.

Девото остановился в метре от де ла Круса с уже занесенной для удара рукой. В глазах его появился ужас, стилет выпал, а сам он, громко рыдая, повалился на колени.

Де ла Крус подобрал с земли свою шпагу, накинул на плечи камзол, взял шляпу и не спеша зашагал к воротам Монсеррате. Там он привел себя в порядок, затянул легкую рану носовым платком, и, размышляя над тем, где в данный момент может находиться Каталина, направился в «Розу ветров».

                                                      Глава 8 СТАРШИЙ ПОМОЩНИК

Де ла Крус шел по безлюдным улицам спящего города в глубоком раздумье. Он укорял себя за нерасторопность в приобретении корабля. Сердце его сжималось от одной мысли о том, что происходит с бедной Каталиной и где она сейчас.

Чтобы уйти от невеселых дум, он стал рассуждать о том, что же привлекает его в Девото и не изменяет ли ему на сей раз интуиция…

Так он дошел до улицы Меркадерес, по которой обычно возвращался в гостиницу. Не успел он завернуть за угол на Лампарилью, как в полуметре от его головы что-то просвистело и, ударившись о мостовую, разлетелось на множество осколков. У его ног чернела кучка земли, а рядом валялся пышный куст гвоздики.

«Кто бы это мог встретить мою победу столь странным образом?» — подумал де ла Крус и, выхватив шпагу, устремился к двери обветшалого дома. По предположению капитана, цветочный горшок бросили из окна второго этажа. Дверь открылась от первого же толчка. Ступени лестницы жалобно заскрипели под его ногами, как бы предупреждая капитана об опасности.

«Действительно, — подумал он, — тот, кто швырнул горшок, не станет ждать меня у окна, а если и ждет, то не один. Да и лестница может оказаться специально подпиленной!»

— Трусы! Слышите? Спускайтесь вниз! Я к вашим услугам, — но лишь эхо было ему ответом. — Тогда хоть научитесь точнее метать цветочные горшки, — прокричал со смехом де ла Крус и, решив, что сторонники англичан взялись отомстить ему, вышел на улицу и зашагал к гостинице…

И вдруг бревно, задев края шляпы, обрушилось на плечо капитана. Ноги его подкосились, и он потерял сознание. Последним, что пришло ему в голову, было: «Неужели Девото все-таки агент…»

Как долго де ла Крус пролежал без сознания, он не знал. Временами ему казалось, что он слышит приглушенные разговоры. Но звон колоколов всех церквей Тринидада и пальба из пушек форта Эль-Морро вновь уносили де ла Круса в небытие.

Когда же Педро наконец пришел в себя и открыл глаза, первое, что он увидел, — это совсем по-детски улыбавшееся лицо Девото.

— Где я? — еле слышно спросил капитан.

— В доме друзей и в полной безопасности.

— У вас?

— Нет, но хозяин так же… — Девото запнулся, а де ла Крусу невольно подумалось: «Так же несчастен, как и я», — доброжелательно относится к вам, как и я.

— С каких это пор? — спросил де ла Крус.

Вместо ответа Девото, глядя в окно, произнес:

— Скажите, капитан, кто такая Каталина?

— Это название моего корабля.

— Но вы обращались к ней как к живой женщине.

— Так звали мою бедную матушку.

Теперь Девото пристально всмотрелся в глаза де ла Крусу. В душе испанца происходила какая-то борьба. Он напряженно дышал и перебирал пальцами.

— Будьте со мной откровенны, Педро. Мне можно вас так называть?

Де ла Крус промолчал.

— Слишком нежными были слова, обращенные к Каталине. Но оставить вас в бреду одного я не мог. Прошу вас, не волнуйтесь. Ваша тайна останется здесь, — и Девото ударил себя в грудь. — Но, Педро, откройтесь мне до конца. Это для меня так важно!

Капитан молчал. Он мысленно проклинал своих врагов. «Лучше бы смерть, чем этот бред, — думал он. — Кто знает, что я наговорил? Кому? Врагу или в лучшем случае совсем незнакомому человеку».

— Откройтесь мне, Педро, — меж тем продолжал настаивать Девото. — В моих венах течет благородная кровь. Голова моя не пуста. Рука не дрогнет. Три дня, с той ночи, как я подобрал вас на улице, не отхожу от вашей постели. Я многое понял. Скажите, вы влюблены, а она вас не любит? — В голосе Андреса звучали и сострадание, и надежда.

— Нет, дорогой Девото, не совсем так, — решил открыть свою тайну испанцу Педро. — Я люблю Каталину, и она любит меня. Но злой рок разлучил нас… И одному богу известно, как я страдаю.

Услышав подобные слова, Девото вздрогнул и быстро заговорил:

— Я неплохо знаю морское дело. Плавал в Мексиканском заливе, в Карибском море ходил на разных кораблях. Тысяча дьяволов, я согласен! Готов принять ваше предложение; Конечно, если вы еще не передумали. Примите мои извинения за то, что я так плохо думал о вас.

— Сколько времени вы плавали старшим помощником? — спросил де ла Крус.

— Всего год. Но за меня вам краснеть не придется.

Куда только делись прежняя надменность, раздражительность и враждебность Девото? Рядом находился совсем другой человек, и это вдруг насторожило де ла Круса, однако он сказал:

— Хорошо, дон Андрес, плавать вам на «Каталине» старшим помощником! Но сумеем ли мы стать друзьями?

— В тот вечер, когда я пошел вслед за вами и на углу Лампарильо увидел, что вы лежите без сознания, я почувствовал, как во мне пробудилась любовь к вам, и случай предоставляет мне возможность доказать вам ее, — весело заключил Девото. — А теперь вам положено выпить вот это, надо готовиться к встрече с хирургом. Лекарь сказал, когда вы придете в себя, он займется раной на вашем плече, наложит тугую повязку.

— Кто прислал врача? Генерал Чакон?

— Нет, но в городе, поверьте мне, лучшего лекаря не сыскать. Да вот и он сам, — сказал Девото, когда за дверью послышались чьи-то шаги.

В комнату вошел сын палача, а вместе с ним незнакомый Педро седой мужчина.

— Я знал, сеньор де ла Крус, что рано или поздно мне придется щупать ваши кости. Сегодня вам будет больно. Думайте о том, кто милее всего вашему сердцу, или о вашем злейшем враге, или о своей счастливой звезде, которая вам, бесспорно, сопутствует.

— Я могу судить о ее существовании лишь по тому, какие люди встречаются на моем пути, — тихо ответил де ла Крус, ему было больно пошевелиться.

Пожилой мужчина слегка поклонился.

— Девото, у вас есть возможность послать кого-либо в «Розу ветров»? Если да, то передайте моему слуге Бартоло, пусть разыщет боцмана и придет с ним сюда. Вы не будете возражать? — спросил де ла Крус, обращаясь к незнакомцу, в котором он угадал хозяина дома.

— Pourquoi pas? Complitement! [14] — ответил с чистым парижским произношением гостеприимный хозяин.

— C'est gentil de votre part [15], мсье… — Капитан ждал, когда француз произнесет свое имя.

— Поль Эли Тетю.

— Благодарю вас за приют и радушие, если бы ваша улыбка могла исцелять, я был бы уже здоров!

— Mon cher capitaine [16], у меня давно не было основания пребывать в настроении, которое вызывает улыбку. Но ваша история, вы сами… воскрешают во мне воспоминания юных лет. Это, поверьте, единственная причина моего отличного gaite de coeur [17].

— Приятно познакомиться с человеком, у которого смерть за плечами вызывает улыбку. Вы полны оптимизма, мсье Тетю. Нет, что я говорю? — решил поправить себя де ла Крус. — Вы улыбаетесь, видя, как отступила передо мной бедняжка смерть.

— Sans prix! [18] Браво! Не каждый в вашем положении станет утруждать себя упражнениями в остроумии. Вы положительно нравитесь мне, де ла Крус. Впрочем, я утомляю вас, и мой милый друг Хуан терпит это только потому, что еще сам не готов приняться за дело.

В это время кто-то приоткрыл дверь, и в комнату вошли боцман и Бартоло.

Негр-великан, у которого под мышкой, как и прежде, была котомка с дукатами, тут же повалился на колени рядом с кроватью больного.

— Полно, Бартоло, встань! — потребовал де ла Крус. — Кто приходил ко мне?

Бартоло протянул две записки, а боцман, мельком глянув на де ла Круса, уставился на Девото, он узнал в нем недавнего ночного соперника капитана.

— Сейчас попрошу всех оставить нас с больным на несколько минут. Кроме вас, — хирург указал на Бартоло. — Это необходимо для моей работы, прошу вас.

Когда примерно через полчаса Девото, Тетю и Добрая Душа возвратились в комнату, де ла Крус сидел на кровати, обложенный подушками. Левая рука его торчала в сторону, как подбитое крыло птицы. Плечо и грудь были затянуты широкими полосами белого полотна.

— Регулярно принимайте эту микстуру и вот эти порошки, — сказал сын палача. — На ночь выпейте три глотка из темной бутылки, но не больше. Неделя полного покоя, и вы сможете вставать. Затем горячие ванны из специального раствора, растирание мазями, упражнения. И еще через неделю бревна снова могут пытаться сломать ваши кости.

— Если все будет именно так, то позвольте вам удвоить сумму обычной доли хирурга на корабле, — заявил де ла Крус, морщась от невыносимой боли.

— Как? И вы, милый Хуан, с нами? — радостно вскричал Девото.

— С вами? На корабле, которого не существует… — начал было Хуан, но его перебил Девото:

— Как так не существует? Корабль, на котором я старший помощник, не существует? — произнес испанец тоном, хорошо знакомым де ла Крусу. Кровь вновь кипела в жилах Девото.

«Да, горяч мой помощник! С ним придется нелегко», — подумал де ла Крус, в то время как хирург произнес:

— Настоящий врач, дорогой Девото, обязан принимать только одно решение. Я уже сказал: будет корабль, вернемся к неоконченному разговору. Сейчас же лучше оставим больного с его слугой.

В комнате воцарилась тишина, которую неожиданно нарушил боцман.

— Мой старший помощник, сеньор Девото, не сомневайтесь! — Голос Доброй Души звучал внушительно. — Корабль стоит в порту и будет нашим скорее, чем думают мой капитан и дон Хуан.

Девото подарил Доброй Душе благодарный взгляд, слегка пожал де ла Крусу руку и направился к двери со словами:

— Ничего не понимаю. Но жребий брошен!

— А вы верьте! Верьте в него, дорогой Андрес. Мое сердце не обманывает, — сказал с грустной улыбкой хозяин дома. — Vent arriere [19], капитан. Я не стану надоедать, но мы скоро увидимся. Бартоло получил нужные указания. Мой дом скромен, но вам в нем будет хорошо, — с этими словами Тетю поклонился и тоже вышел.

Когда ближе к вечеру де ла Крус пробудился ото сна, заметно восстановившего его силы, в комнате находились Бартоло и Девото. Слуга тут же принес ужин и зажег свечи, а Девото уселся на край кровати рядом с больным, явно собираясь с ним о чем-то поговорить.

— Педро, я сгораю от нетерпения, если вам не трудно, объясните, как вы представляете себе наше плавание? — наконец поинтересовался Девото, стоило де ла Крусу закончить трапезу.

— На примете есть один быстроходный корабль. Я покупаю его. Мы набираем команду, получаем патент, становимся корсарами — и в море!

— На поиск…

— Да, дорогой Девото, главное найти Ганта, узнать, где Каталина, вырвать ее из рук жестокой судьбы, отомстить. Скажу честно, напрасно рисковать не стану. До тех пор… Словом, если вы…

— Не продолжайте, — попросил Девото, де ла Крус не видел, как заблестели его глаза. — Мне ясно! Однако вы знаете, что сейчас на корсарском судне во время плавания обязательно должен присутствовать королевский нотариус?

— Он не будет нам помехой.

— Перед отъездом из Новой Испании капитан галеона, который недавно прибыл из Кадиса, рассказал мне, что королю на утверждение дан проект нового устава для частных лиц, занимающихся каперством. Вы должны знать, де ла Крус, в проекте много новшеств и ограничений.

— Может ли это остановить меня, Девото?

— Бесспорно, нет!

— Корабль, который я надеюсь приобрести, быстроходен. Думаю, старший помощник и выученная им команда сумеют так управлять кораблем, что ни один противник не уйдет от нас, — пошутил де ла Крус.

— Да, конечно!

— Вот вы, Девото, говорили о нотариусе. У вас есть кто на примете?

— В Гаване, кроме Тетю, вас и моей шпаги, у меня нет никого и ничего, — Девото вздохнул, — как, впрочем, и на всем белом свете…

Фраза эта была произнесена с таким неподдельным чувством, что де ла Крус подумал: «Я не вправе обмануть этого человека, он должен обрести во мне верного друга».

— Скажите, Девото, а Поль Эли тоже вымышленное имя?

— Думаю, что нет… а впрочем…

— Во всей Франции я не встречал фамилии Тетю. По-французски ведь это означает «упрямец».

— Не все ли равно, де ла Крус? Главное, я никогда не встречал более доброго, милого и порядочного человека, чем Тетю. Не уподобляйтесь тем, кто пытается по прошлому судить о настоящем. Примите Поля Эли таким, каков он сейчас. Бывают ведь капитаны, которые любому судну прибавляют пол-узла ходу…

— Вы делаете мне честь…

— Не расспрашивайте его о прошлом, если он сам не заговорит. Но знайте, Лафонтен [20] и Лебрен [21] были друзьями его отца, с беднягой Ла Салем [22] они вместе росли, а молодой герцог Сен-Симон де Рувруа [23] бегал к нему за советом. Сейчас Поль Эли с нами, и зачем ворошить то, что кануло в Лету и к нашему с вами делу не имеет отношения? Поль Эли, как и я, капитан, мы преданы вам…

— Благодарю, Девото. Вы правы. К чему знать название звезды, коль она и так ярко светит и верно служит мне?

После бала в доме Марии Арреолы Вальдеспино маркиз де Блаказ уединился в своей каюте. Он никого не принимал и в одиночестве выпивал за день до полдюжины бутылок вина. Четыре ночи и три дня маркиз взвешивал, сопоставлял и тщательно обдумывал все известные ему моменты взаимоотношений графини с молодым капитаном. На рассвете четвертого дня маркиз решил, что жизнью в данный момент ему не отпущено даже и такого приносящего успокоения средства, как сомнения.

«Графиня, бесспорно, влюблена в де ла Круса, — признался наконец себе маркиз. — Значит, единственный выход — отдалить от нее капитана. Но как?»

Де Блаказ вызвал старшего офицера и приказал, используя любые средства, узнать самым подробнейшим образом о капитане де ла Крусе все, что можно.

Это распоряжение маркиз отдал в тот день, когда Педро пришел в себя после неудавшегося покушения на его жизнь.

На следующее утро де ла Крус уже был в состоянии обсуждать с боцманом план дальнейших действий. Добрая Душа не переставал удивлять капитана. Не прошло и суток с того момента, как старший офицер принялся за сборы сведений о де ла Крусе, а боцман уже знал о намерениях маркиза.

Обсудив новую ситуацию, капитан и боцман пришли к заключению, что их первые активные действия, направленные на покупку корабля, принесли желаемые результаты.

— Тебе следует, Добрая Душа, прежде всего познакомить старшего офицера с кем-нибудь из твоих людей. Пусть они поведают ему, что я давно собираюсь приобрести корабль, чтобы уйти в плавание, но местные власти, по случаю морской блокады англичан, не решаются выдать мне разрешение на покупку корабля, приписанного к гаванскому порту.

— Это нетрудно сделать, мой капитан.

— Меж тем я сегодня же напишу Марии, чтобы она встретилась с маркизом и… Кстати, Бартоло, — верный слуга теперь находился все время рядом с капитаном, — пойди узнай, есть ли в доме бумага, чернила и перо.

Бартоло вышел, а капитан спросил:

— Так что ты, Добрая Душа, узнал о ростовщике, у которого маркиз занял деньги месяц назад?

— Старый плут, он и слушать меня не желает. Если б вы могли сходить к нему сами…

— Придется. А ты не знаешь, какова сумма долга?

— Капитан, мне ничего не удалось узнать, — боцман смутился.

Когда Бартоло возвратился, они вместе с Доброй Душой положили на колени капитана широкую доску, на нее лист бумаги, и де ла Крус с трудом начал выводить буквы.

«Милейшая сеньорита Мария,

судьба вновь лишила Вашего верного друга возможности видеть Вас, чтобы восхищаться Вашей красотой, жестоко наказывая его за какие-то грехи. Но сейчас я чувствую себя лучше и, даст бог, через неделю смогу быть у Вас, чтобы рассказать о последних занятиях и успехах дона Мигеля в фехтовании. Теперь же прошу Вас не отказать мне в любезности и при встрече с маркизом (надеюсь, она состоится в ближайшие дни) сообщить ему как бы невзначай, что я страстно мечтаю приобрести корабль, чтобы немедленно уйти в плавание.

Обнимите за меня графиню, которой я с нежностью кланяюсь. Завтра же напишу ей письмо.

С искренней преданностью и глубоким уважением,

Педро».

Закончив письмо, де ла Крус в ожидании, пока просохнут чернила, прочел свое послание вслух.

— Потеряй я боцманскую дудку, если мой капитан прав, — неожиданно заявил Добрая Душа.

— Это почему же, боцман?

— Извините, капитан, но зачем швырять деньги на ветер? Нам надо еще хорошенько переоборудовать нашу голубку!

— Это так, боцман, но насчет «денег на ветер» я не совсем тебя понимаю.

— Вы пишете: «Страстно мечтает приобрести корабль». Эти слова стоят лишних денег, мой капитан. На вашем месте я просил бы Марию просто сказать, что капитан де ла Крус и графиня влюблены друг в друга, и, если раньше де ла Крус искал возможность приобрести корабль, чтобы уйти в плавание, то теперь изменил свое намерение. Тогда у маркиза, если еще не появилась, то обязательно появится надежда отделаться от вас, и при этом, самое главное, он не станет заламывать цену.

— Черт возьми, хоть мне и тяжело водить пером, но твой довод заслуживает того, чтобы переписать письмо.

Поставив последнюю точку на новом послании, де ла Крус попросил Бартоло отереть ему лицо, от усилия покрывшееся испариной. Но тут же, переведя дух, он потребовал снова положить ему на колени доску с чистым листом бумаги и подать перо с чернилами.

Второе послание было адресовано жениху Марии.

«Милый Мигель,

у Вас в доме бывают офицеры с корабля маркиза де Блаказа. Я хотел бы просить Вас об услуге следующего свойства: рассказывая о том, как успешно Вы упражняетесь со мной в фехтовании, заметьте, что я ищу возможность приобрести судно, дабы заняться коммерческой деятельностью. Буду очень признателен Вам,

Педро де ла Крус».

Подпись расползлась. Капитану было трудно, он выбился из сил. Глубокая, ноющая боль в плече возобновилась с прежней силой. Он отправил боцмана с письмами и велел Бартоло дать ему двойную дозу той жидкости в бутылке, после которой боль ощущалась меньше. Через несколько минут после приема лекарства де ла Крус заснул.

С утра пришел сын палача. Он застал больного за мирной беседой с хозяином дома. Разговор они вели по-французски. Тетю рассказывал о себе. Де ла Крус безошибочно улавливал, что за внешним спокойствием повествователя скрывается не одна тайна благородного и прожившего яркую жизнь человека. Молодой капитан все больше проникался к Тетю искренним уважением.

Оказывается, Скаррон [24], которому поклонялась вся Франция и которого когда-то боготворил Педро, не раз оказывал молодому Тетю свое покровительство. Двери салона Нинон де Ланкло [25] были открыты перед Тетю, бывал он и в Версале.

— Видные придворные, преуспевающие буржуа, ученые, поэты — все собирались в доме Нинон, — говорил Тетю, когда в комнату вошел хирург.

Тетю замолчал, а де ла Крус подумал о том, что могло заставить столь почтенного человека коротать свою старость вдали от родины, в заокеанских владениях Испании.

Хуан долго осматривал больного: щупал пульс, слушал сердце, трогал пальцы левой руки, торчавшие из-под плотной белой повязки. Потом он потребовал, чтобы де ла Крус, превозмогая слабость и боль, попытался встать на ноги и прошелся по комнате, при этом не двигая левым плечом.

Когда де ла Круса снова уложили в постель, от боли ему было трудно пошевелить даже здоровой рукой.

Молодой Хуан дал капитану выпить той жидкости, которую он прописал принимать по вечерам, и капитан вскоре уснул. Проспал он весь остаток дня и всю ночь и тем самым был лишен возможности написать графине Иннес обещанное письмо.

Утром не успел Педро закончить свой завтрак, как услышал через открытое окно шум подъезжающей коляски. Бартоло лег на подоконник и подтвердил догадку капитана. В дверь дома, верхний этаж которого арендовал Тетю, уже стучался слуга графини.

Буквально через минуту Иннес в сопровождении удивленного Тетю быстро вошла в комнату. То, что она увидела, опечалило ее. Бледность придавала графине еще большее очарование, Тетю залюбовался молодой женщиной, затем, словно очнувшись, пригласил с собой Бартоло и оставил молодых людей наедине. Старому французу не надо было ничего говорить, из того, что видели его глаза, он понял, что именно связывает эту знатную красивую женщину с молодым капитаном.

Иннес подошла к постели и приложила ладонь ко лбу Педро. Капитан накрыл ее руку своей и произнес:

— Не судите меня строго, дорогая Иннес. Разве приход сестры к больному уже не приносит с собой облегчение?

Графиня быстро отняла руку.

— Вы, конечно, желаете говорить только о делах? — с укоризной спросила она. — Мы с Марией вчера побывали на корабле маркиза. Мария сделала вид, что насильно затащила меня к нему. Маркиз был весьма любезен, но я улучила минутку, чтобы оставить его наедине с Марией, и та, большая искусница в подобных делах, подала ему нужную мысль…

— Дорогая Иннес, присядьте. Прошу вас, вот сюда, на край кровати, и дайте мне вашу руку. Видит бог, небо ниспослало мне вас только потому, что я дал клятву разыскать Каталину и положить конец ее страданиям. Я не достоин вашего мизинца!

— Вижу, что болезнь повлияла на вас, милый Педро. Вы не замечаете, как противоречите самому себе. Всевышний послал меня, чтобы помочь вам, что я и делаю с великим наслаждением…

В эту минуту в дверь постучал Тетю. За ним следом в комнату вошел и Бартоло, неся на подносе чашечки с напитком:

— Холодный шоколад, мадемуазель. Больному обязательно! Прошу вас, попробуйте и вы.

— Хотя больной и лишен женской заботы, я вижу, ему хорошо у вас, мсье… Педро, вы не познакомили нас.

— Поль Эли Тетю, — хозяин дома поспешил представиться сам. — Смею заметить, с той минуты, как увидел вас, поклонник и почитатель вашей красоты.

Де ла Крус заметил, как графиня едва сдержала себя, чтобы не ответить Тетю, у которого желание сказать приятное вылилось в чисто французский комплимент, и гордой испанке это показалось не вполне деликатным. Педро попросил графиню поправить ему подушки и шуткой отвлек ее от неприятного происшествия.

Дальнейшая беседа между де ла Крусом, графиней и Тетю протекала мило и непринужденно.

Так они проговорили до наступления обеденного часа. Прощаясь, графиня сказала:

— Сеньор Тетю, разрешите мне завтра вновь посетить ваш дом. Если понадобится помощь, сообщите мне.

— Мой дом — ваш дом, графиня, — теперь Тетю ответил в испанском стиле и низко поклонился. Когда же экипаж графини отъехал от дома и Тетю вновь вошел в комнату, он неожиданно спросил де ла Круса: — Графиня ваша невеста?

— Нет, мой друг.

— Но почему бы вам, дорогой капитан, не связать свою судьбу с этой очаровательной женщиной?

Де ла Крус ответил не сразу. Он задумался, потом медленно произнес:

— Что бы ни сказал я, кроме правды, все будет недостойно вас и постыдно для меня. Да и что можно придумать?.. Графиня не похожа на других женщин и отличается от них не только внешней красотой, но и остротою ума. Эта женщина по своему образу мыслей опережает нынешнее время, по меньшей мере, на полвека.

— Поразительно!

— Да, но дело в том, дорогой Тетю, что настоящий мужчина, если он человек слова, не может принадлежать сразу двум женщинам… Бывают минуты, когда вместо счастья от того, что графиня рядом, я испытываю великие мучения.

— Не понимаю! Увольте, но вы же француз!

Де ла Крус тряхнул головой, и кудри его рассыпались по плечам, а лицо перекосилось от боли.

— Графиня знает, что прежде, чем я встретил ее, место в моей душе было занято другой. И пусть я перестану дышать и сердце мое разорвется в груди, нежели изменю той — другой — хотя бы в помыслах.

Тетю слушал исповедь молодого капитана очень внимательно. Чутьем тонкого, умудренного жизнью человека пожилой француз уловил, что де ла Крус открывает ему свою самую сокровенную тайну.

— В Тринидаде, где я поселился, оставив отчий дом и покинув Бордо… — тут де ла Крус рассказал Тетю печальную историю похищения Каталины, а также о том, какую он дал страшную клятву.

Когда капитан умолк, Тетю глубоко вздохнул и, протянув ему руку, промолвил:

— Mon cher frere cadet [26], разрешите мне так вас называть. Я много плавал. От Зеленого мыса до Ла-Манша и от Порт-Саида до Панамы, Оставил море всего пять лет назад, ушел с линейного корабля прославленного Дюкасса. Но ваше появление в моей жизни, история, которую вы только что поведали, разбередили мне душу. Моя рука слаба, но ум и сердце готовы служить вам! Располагайте мною!

Де ла Крус увидел, или ему показалось, как увлажнились глаза его собеседника. Бывалый и молодой моряки нежно обнялись. И было в этом объятии и отцовское, и сыновнее чувство.

— Сейчас нам предстоит заполучить корабль. Есть лишь слабая надежда, что некий маркиз де Блаказ решится продать мне свою быстроходную ласточку.

— Видит бог, мне не суждено было умереть в постели! — скрестив на груди руки, торжественно произнес Тетю. — Как только лекарь разрешит вам выйти из дома, мы навестим французского консула, и, клянусь морем, наш поход к нему не будет напрасным.

Де ла Крус вспомнил Каталину, ее серые с голубым отливом глаза, совсем еще юный, несмелый взгляд и подумал о счастливой звезде, которая медленно, но верно, в это очень хотелось верить, вела его к заветной цели.

Глубокие практические познания Хуана в медицине, набор никому, кроме него самого, не ведомых лекарств и здоровый организм капитана быстро делали свое дело. Через неделю была снята тугая повязка, а еще через неделю хирург предложил де ла Крусу совершить небольшую прогулку по городу.

                                                               Глава 9 ПОКУПКА КОРАБЛЯ

Французский консул с подчеркнутой любезностью принял Тетю и де ла Круса. Узнав о том, что Тетю был знаком с его другом, корсаром Дюкассом, и сам намерен приобрести корабль, чтобы посвятить себя опасной, но почетной профессии капера, консул пообещал оказать влияние на маркиза.

На следующий день де ла Крус нанес визит аудитору Чирино. Как только капитан появился в аванзале губернаторского дворца, секретарь немедленно доложил о нем аудитору, и тот принял де ла Круса тотчас, оставив более знатных особ ждать очереди.

— Капитан, я могу обрадовать вас, сообщив весьма важную новость, — вместо приветствия произнес Чирино, — Садитесь и слушайте внимательно! Я перескажу вам разговор, который состоялся вчера у генерала Чакона с маркизом де Блаказом. Маркиз спросил генерала, знает ли он капитана де ла Круса. Генерал, хотя он и бравый вояка, но и в нем иногда пробуждается дипломат, ответил: «Да, маркиз, знаю, и очень хорошо! Достойный человек! Я собираюсь отдать ему в подчинение одну из рот ополченцев». — «А я слышал, что капитан собирается в плавание». — «Кажется, у него есть такое глупое намерение — заняться торговой деятельностью. Но мы этому помешаем. Впрочем, у него нет еще корабля…» Тогда маркиз неожиданно спросил: «Скажите, генерал, а как скоро можно получить в Мадриде патент для капитана, который намерен стать корсаром?» — «Многое зависит от капитана. Если речь идет о вас, милейший маркиз, то…» — «Нет-нет, генерал, меня ждут дела поважнее…» — «Тогда положительно не понимаю вас. Или вы имеете в виду де ла Круса?» — «Генерал, если уж англичане — наши враги — знают, что происходит в городе, да будет позволено мне, союзнику и другу, узнать кое-что из местных „секретов“. — „Дорогой маркиз! Если вы осведомлены о чем-то, что неизвестно мне, то для получения патента де ла Крусу необходимо ровно столько времени, сколько понадобится линейному кораблю, чтобы пересечь океан с запада на восток и обратно. При благоприятных обстоятельствах всего пара месяцев“, — вот что ответил генерал Чакон. Я буквально слово в слово пересказал вам эту беседу, дорогой де ла Крус.

Чирино поднялся с места и продолжил:

— Поздравляю! Генерал Чакон считает, что персик вполне созрел и что вам теперь предстоит только легонько потрясти дерево. Я тоже так считаю. Поэтому и распорядился подготовить необходимые бумаги в Морское министерство. В письме к его величеству мы с генералом дадим вам самую лестную рекомендацию.

— Не знаю, как и благодарить ваше превосходительство и генерала Чакона, но, простите, мог бы я просить вас еще об одной любезности?

— Дорогой де ла Крус, неужели вы не видите, что я давно проникся к вам искренним расположением. Скажу откровенно, если бы в нашем государстве было больше столь смелых, умных и готовых самоотверженно служить королю молодых людей, как вы, солнце никогда не покидало бы пределов наших владений.

Аудитор подошел к столу и взял лист бумаги. Громко заскрипело перо:

«Предъявитель сего — капитан Педро де ла Крус нуждается в вашем содействии. Оказывая ему помощь, вы совершаете благое дело в интересах короля Филиппа V.

За генерал-губернатора Кубы,

аудитор Чирино.

10 ноября 1703 г. Гавана».

— Бумагу носите при себе. И пусть всем вашим начинаниям сопутствует удача! — с этими словами Чирино пожал де ла Крусу руку и по-дружески обнял его.

Как только Педро вернулся домой, Бартоло тут же сообщил ему, что от генерала Чакона приходил посланец и передал приглашение явиться на воскресный военный смотр в Эль-Морро.

Вечером капитану принесли записку от графини.

«Милый Педро,

послезавтра в Эль-Морро генерал Чакон устраивает смотр ротам народного ополчения. Я уверена, что Вы приглашены. Умоляю Вас быть обязательно. Кроме того, что я хочу видеть Вас, представится возможность переговорить с маркизом. Он не хотел идти на смотр, но мне удалось убедить его. Мы с Марией прибудем на полчаса раньше. С нетерпением жду встречи,

Ваша Иннес».

Де ла Крус еще раз перечел записку графини, ощутил, как волна нежности охватывает его, и подумал: «Надо скорее уходить в море!»

Прогуливаясь перед началом смотра с молодыми женщинами по площадке, де ла Крус прорепетировал сцену, которую они намеревались разыграть с маркизом.

Когда де Блаказ появился в Эль-Морро, первыми, кого он увидел, были, конечно, графиня и капитан, любезно беседовавшие чуть в стороне от остальных гостей.

Маркиз подошел к ним, чтобы поздороваться, и тут же к ним приблизилась Мария. В это время де ла Крус сделал вид, будто заметил среди гостей нужного ему судовладельца.

— Извините, милая Иннес, но я должен покинуть вас, — обратился де ла Крус к графине тоном, от которого маркиза передернуло.

— Милый Педро, неужели это так важно?

— Да, Иннес, разговор с ним должен многое решить.

— Прошу вас, только ненадолго, Педро. Мне без вас будет скучно, — в сердце маркиза была пущена еще одна стрела.

— Надеюсь, милая Иннес, маркиз займет вас с Марией, я скоро вернусь.

Маркиз принялся рассыпаться в любезностях по поводу красоты своих собеседниц, а де ла Крус отвел судовладельца чуть в сторону. Было видно, как капитан в чем-то настойчиво его убеждает, а тот стоит на своем.

Когда де ла Крус возвратился, графиня спросила его:

— Что с вами, милый? Вы чем-то расстроены?

— Старый упрямец не желает уступать, но бог с ним! Все, что ни делается, — к лучшему, — и капитан нежно поцеловал руку Иннес.

— О! Понимаю, — с радостной улыбкой проговорила Мария. — Понимаю, де ла Крус, вы остаетесь в Гаване. Как хорошо!

Капитан поклонился, но не успел ничего ей ответить, так как начался смотр. Как оказалось, власти Гаваны основательно подготовились к нападению на город англичан. По окончании смотра к де ла. Крусу подошел тот же судовладелец.

— Я подумал, капитан, и могу предложить вам другой вариант, но в этом случае вам придется ждать не менее полугода.

— Благодарю вас, сеньор. Однако вы не возражаете, если об этом мы поговорим у вас в конторе?

— Жду вас — и до свидания, — владелец судостроительной верфи подмигнул капитану, раскланялся и ушел.

Тогда Мария, взяв под руку графиню Иннес, заявила:

— Мы пойдем попрощаться с дочерьми генерала.

— Однако вы, милый Педро, не уезжайте без меня, — добавила графиня.

— Я так рада, милый Педро! — шаловливая Мария весело улыбнулась капитану и увела графиню.

Маркиз покусывал ус, а капитан задумался. Как всякого ревнивца, маркиза одолевали сомнения. Он боялся, что последний его козырь может быть бит. Молчание нарушил де ла Крус:

— Какая чертовская удача! Ждать еще полгода…

— Капитан, мне трудно догадаться, о чем вы говорите, — подыскивая нужные слова, неловко сказал маркиз, — но, если я могу быть чем-либо вам полезен…

— Милейший маркиз, речь идет о покупке судна. Не согласитесь же вы продать мне свое! — при этих словах капитан так искренне рассмеялся, что даже самый проницательный человек не смог бы догадаться об умело расставленной де ла Крусом ловушке.

Наступила пауза. Педро вспомнил, как, играя в детстве в шахматы, он всегда с особым волнением ждал очередного хода противника, которому следовало решить, принимать или нет предложенную ему жертву. Маркиз напустил на себя безразличие и как бы без особого желания произнес:

— А знаете, капитан, вы, сами того не подозревая, подали мне хорошую идею. Здоровье все еще не позволяет мне пуститься в плавание через океан, а экипаж корабля спит и видит тот день, когда я отпущу всех домой. К тому же в вашем распоряжении, кажется, находятся мои векселя. Загляните ко мне на корабль вечером. Поговорим, — маркиз положил руку капитану на плечо. И Педро испугался, что маркиз может почувствовать, сколь громко застучало от волнения его сердце.

— Милейший маркиз, вы даете мне шанс. Однако вы должны понимать, я не Крез [27]. Не заломите ли вы чересчур высокой цены, как это сделал хозяин верфи?

— Вы мне симпатичны, де ла Крус. К тому же вы родом из Бордо, славного французского города… Так что, я жду вас? — уже более уверенным голосом заключил маркиз.

— Непременно! — заверил его капитан.

Когда они подошли к группе разодетых женщин, Мария не смогла определить по выражению их лиц, который из мужчин был более доволен состоявшимся разговором. Наконец де ла Крус галантно улыбнулся Марии. Графиня отвернулась. Чувства, терзавшие ее, могла бы понять лишь та, которая ради любимого была вынуждена принести подобную жертву.

Процедура покупки судна в дальнейшем заключалась лишь в выправлении необходимых бумаг. Маркиз, предвкушая свою победу, назначил весьма сходную цену и получил обратно свои векселя плюс разницу в золотых дукатах. Французский консул в тот же день легализовал судовые документы, нотариус засвидетельствовал купчую. Старший капитан гавани выдал удостоверение новому владельцу двадцатичетырехпушечного корабля «Каталина», приписав ее к гаванскому порту, — таким было условие Чирино и Чакона, а почтенный сборщик королевских налогов проставил в кассовой книге сумму, равную установленному проценту от общей стоимости судна.

Оставалось внести представителю Морского министерства положенный залог в тысячу дукатов и как можно быстрее отправить в Мадрид бумаги с разрешением на патент капера.

Однако, как только капитан произвел все расчеты, он обнаружил, что после внесения залога окажется весьма стеснен в финансах. «Что, несомненно, — подумал он, — отразится на переоборудовании корабля и чертовски помешает при наборе команды»..

С такими мыслями де ла Крус направился к Чакону.

Генерал при встрече заключил молодого человека в объятия:

— Клянусь всеми пушками крепости, я напрасно теряю бравого офицера, а еще не знаю, каким он окажется капитаном. О том, как вы действуете на суше, я осведомлен и долго буду ставить вас в пример! Впрочем, поздравляю вас, де ла Крус! Я раньше немного сомневался в этой затее с каперством, но теперь искренне рад вашим успехам.

— Благодарю вас, дон Луис. Однако докажите свое расположение на деле.

— Вы опять за свое, капитан! Дайте хоть отдышаться.

— Генерал, я принес с собой список военного снаряжения, необходимого «Каталине».

— Давайте по порядку, сеньор. Сегодня вечером мы с аудитором подпишем бумаги, необходимые для получения патента. Внесли ли вы уже залог морскому ведомству?

— Об этом я и хотел поговорить.

— Ну вот! А список снаряжения после… Не огорчайтесь, мой друг, мы с Чирино предвидели ваши затруднения, и представитель Морского министерства согласился принять вместо вашего залога наше поручительство сроком на один год.

— Генерал, не знаю, как мне благодарить вас! Вы с доном Николасом посланы мне самим небом. Но, уверен, год — это много. Я намерен внести сумму залога через месяц.

Чакон сделал удивленное лицо.

— Схожу за товарами в Тринидад.

— Сейчас это опасно. Тем более у вас еще нет патента.

— С «Каталины» будут сняты все орудия. Мы ночью выйдем из гавани и ночью же точно в назначенный час войдем в нее.

— Одумайтесь, де ла Крус, в Тринидаде может не оказаться товара, случится непогода. Наконец, это предприятие может не принести вам необходимой суммы.

— Я все рассчитал, генерал.

— Надеюсь, вы не собираетесь нарушать закон? — хитро прищурив глаз, спросил генерал.

Конечно же, де ла Крус под расчетом подразумевал перевоз контрабандных товаров, чем на Кубе занимались многие и что принесло бы ему хорошие барыши — в данном случае цель оправдывала средства.

— Генерал, я еще не корсар, — начал было де ла Крус, но бравый Чакон перебил его:

— Ладно, ладно! — генерала не так-то легко было провести. — Сожалею только, что крейсерское почтовое судно три дня назад ушло из Гаваны. Так что вам придется ждать целый месяц. А маркизу — страдать. Любовь, в конечном счете, всегда страдания.

— Разве почтовое судно не пошло в Картахену, а затем не зайдет в Сантьяго? — спросил де ла Крус.

— Зайти-то оно зайдет, но я сомневаюсь, что капитан — мы здесь его хорошо знаем — согласится взять из рук частного лица пакет, адресованный королю.

— Генерал, я завтра же выезжаю в Сантьяго.

— Погодите, горячая вы голова! Не забывайте, что от вас еще пахнет лекарствами и мазями. Да и спешить некуда. В вашем распоряжении неделя. Я предоставлю вам право воспользоваться моей эстафетой. Ну, а теперь посмотрим ваш список.

Де ла Крус протянул бумагу.

— Пушки — четыре. Будут. Не новые, но будут. Снимете с разбитого судна. Можете прихватить там и две бомбарды, но, насколько мне известно, на судне маркиза стоят четыре пары превосходных кулеврин.

— Вы хорошо осведомлены, генерал.

— Да-да. Итак, порох, ядра, гранаты, бомбы… У бомб старые взрыватели. Но все это дам. Обязан. Петарды, фитиль, Есть. Аркебузы, мушкеты, пистолеты, сабли. Дорогой капитан, вы должны понимать. В осажденном городе… А маркиз, разве он не оставляет вам своего вооружения?

— Для каперского судна, генерал, которое станет действовать в одиночку, этого мало.

— Но вы понимаете, что просите? Все дам и от души, но мушкеты, пистолеты и сабли — нам самим их не хватает, — Чакон видел, как де ла Крус широко улыбнулся, — …или в вас проявился француз? Просить заведомо невозможное, чтобы получить реальное.

— Генерал, ну хотя бы сабли.

— Нет, капитан, и поставим точку! Набирайте экипаж и присылайте за снаряжением, — генерал поднялся со своего кресла. — А хитрец вы, однако, де ла Крус. Сознайтесь, вам не очень-то хотелось уходить из Гаваны.

— Обещаю служить королю… и вам, генерал! — торжественно ответил капитан, пожал руку Чакону и вышел.

Через неделю Педро де ла Крус получил разрешение Хуана на путешествие. Перед отъездом он навестил Иннес. Она знала, что капитан должен отправиться с пакетом в Сантьяго.

— Ради всех святых, милый Педро, будьте осторожны, — произнесла графиня, когда капитан стал прощаться. — Берегите себя! Я буду молиться за вас!

— Дорогая Иннес, можно подумать, что я отправляюсь на войну, в опасный поход.

— Нет, Педро, но всякий раз, как я расстаюсь с вами, мне кажется, что больше мы не увидимся.

Педро нежно поцеловал графиню в лоб. Та извлекла кольцо из потайного кармашка и произнесла:

— Это семейная реликвия. Пусть оно бережет вас от беды. Но, заклинаю всеми святыми, не расставайтесь с ним, если только не попросит сделать это вас та, которую вы так безумно любите, ради которой дали клятву. Тогда, де ла Крус, обещайте, что вы найдете способ переслать мне его обратно.

В Сантьяго, как и предвидел генерал Чакон, капитан почтового судна отказался взять пакет. Губернатор города, дальний родственник старшего сержанта Прадо, ярого противника генерала Чакона и аудитора Чирино, не выразил желания вложить пакет в свою почту. Хотя это и было открытым выпадом против тех, кто представлял губернаторскую власть на острове Куба.

Бумага, выданная де ла Крусу аудитором Чирино, не возымела действия ни на капитана, ни на губернатора. Наш герой, раздосадованный тем, что придется потерять целый месяц, уже покинул было почтовый корабль, когда у самого трапа его остановил почтенный дворянин. Он присутствовал при разговоре де ла Круса с капитаном.

— Извините, сеньор, позвольте мне поближе рассмотреть кольцо, которое я вижу у вас на руке. Можно? — он указал на кольцо графини Иннес.

— Отчего же, сеньор, — ответил де ла Крус и протянул руку.

— А сеньор может сказать, как эта вещь попала к нему?

— Чем обязан я столь странному вопросу, сеньор?! — только теперь де ла Крус осознал, что его пытаются допросить.

— Дело в том, сеньор, что мне хорошо знакомо это фамильное кольцо. Оно принадлежит весьма знатной семье де ла Куэва. Я родственник дона Франсиско Фернандеса де ла Куэва, герцога де Альбуркерке, вице-короля Новой Испании. Надеюсь, вы понимаете, что я обязан узнать того, кому выпала столь высокая честь — носить это кольцо, или того, кто…

— Довольно, прошу вас, сеньор! Неужели вы не видите, что перед вами человек, который не способен…

— Конечно, конечно, — перебил незнакомец, — поэтому я и спросил лишь о том, как кольцо попало к вам?

— Извольте, сеньор, но дайте слово, что это останется между нами.

— Вы имеете это слово, сеньор, — испанский идальго поклонился.

— Не далее как три дня назад мне собственноручно надела это кольцо на палец прекрасная и добрая Иннес де ла Куэва, графиня де Аламеда, и снять его может только она… или еще одно, назначенное ею лицо. Лицо это женщина, так что прошу меня извинить…

— О! Что вы, сеньор! Наоборот, это я приношу вам мои извинения! И хотел бы добавить, что в таком случае могу быть вам полезен. Я возвращаюсь в Мадрид с высочайшим поручением от герцога и там буду удостоен чести видеть короля. Однако скажите, разве графиня Иннес все еще в Гаване?

— Любезный сеньор, вы сомневаетесь? — вопрос был задан де ла Крусом столь искренне и так решительно, что тут же рассеял все сомнения знатного идальго.

— Я возьмусь доставить ваш пакет ко двору, — испанец еще раз покосился на кольцо, — и, если сеньор решит поведать мне о деле, которое привело его сюда, кто знает, может быть, я окажу ему еще одну услугу.

— Бумаги содержат просьбу о патенте на каперство. Я -. капитан де ла Крус, отныне ваш покорный слуга, с нетерпением буду ждать ответ из Мадрида.

— Вы родились в рубашке, капитан де ла Крус, секретарь морского министра — мой лучший друг.

Обратный путь от Сантьяго до Гаваны показался Педро чуть ли не вдвое короче.

                                                        Глава 10 ВООРУЖЕНИЕ «КАТАЛИНЫ»

— Souvenir de jeunesse [28], — ответил Тетю и провел рукой по шраму, который тянулся от скулы и уходил под ворот рубахи. — А это… — Тетю коснулся пальцем небольшой рваной отметины на щеке.

— Хороший укол шпаги, — заметил де ла Крус.

— Укол в сердце был еще больней. Эта рана долго кровоточила. Зарубцевалась, когда я навсегда оставил Францию. Я был молод и уходил в плавание с желанием вернуть утраченное богатство, а с ним и положение в обществе. Вместо предполагаемых трех я отсутствовал восемь лет. Возвратился с полной сумою. Казна короля к тому времени была пуста. Людовик даже отменил обычай обмениваться новогодними подарками. С капиталом, привезенным из-за океана, я мог бы вернуть все: и титул, и любовь. Но… к моему возвращению все изменилось в Париже. Веселье и легкость оставили двор. В Версале торжествовали ханжество, скука, отрешенность, полное безразличие к делам государственным и злая зависть к чужим успехам. Верховодила всем мадам де Ментенон [29]. — Де ла Крус вежливо молчал. До назначенного часа первой встречи тех, кому суждено было стать во главе команды «Каталины», оставалось еще добрых полчаса. — Мадам, будучи женой Скаррона, блистала в его салоне пленительной Венерой. Но такова жизнь: став любовницей стареющего короля, она превратилась в святошу. — Морщины над переносицей Тетю обозначились резче. — А что может быть хуже, чем куртизанка, ставшая первой дамой королевства?! В стремлении подчинить своему влиянию европейскую политику, эта puta [30] была немилосердно жестока.

— Герцогиня Анна-Мария Орсиньи, ловко обворожившая королевскую чету в Мадриде, говорят, доверенное лицо госпожи де Ментенон. Это верно? — спросил де ла Крус.

— Глупая интриганка может доставить столько же неприятностей, сколь и умная, однако умная причинит большее зло, так как ум ее изощренней. Я никогда не принадлежал к числу почитателей де Ментенон и знал, что моя верность другой женщине вызывает у мадам раздражение. Но последний удар нанесла не она, а та, которую я любил до самозабвения. Я бросил к ногам любимой все, поставил на карту жизнь… Я спас ее честь, но навлек на себя беду. К моему возвращению из плавания она вышла замуж за другого, затем завела молодого любовника… У меня на глазах! Я снова рискнул и вызвал ее ухажера на дуэль, он поплатился жизнью. Мадам даже в преклонном возрасте не допускала пренебрежения к себе, повторю, она обладала огромной властью, а здесь ей представился случай мне отомстить, и вот dure necessitas [31] — я здесь.

— Шевалье Поль Эли…

— О, далеко не шевалье! Но это ни к чему. Больше ни слова о себе. Мой дорогой капитан, я слушаю вас.

— Мой друг, я вижу вас на капитанском мостике «Каталины». Встаньте во главе команды моего корабля, Тетю, а мы с Девото будем исправно выполнять ваши приказания.

— Faux pas [32], капитан. Этого никогда не случится. В моду нынче входит титул «honorable» [33], я согласен на него. Никакого жалованья. Койка на «Каталине» и стол, если позволите, в вашей каюте. Возможность быть рядом с вами… Мой дорогой де ла Крус, вы принесли с собой казавшуюся мне безвозвратно утраченной свежесть жизни! Я готов послужить вам фок-мачтой…

«Еще одна страждущая душа», — подумал де ла Крус в тот момент, когда в комнату вошел Девото. За ним последовал Хуан, его наголо обритая голова блестела, как хорошо начищенный медный таз. Он постучал по ней и сказал:

— Да будет мое опоздание вознаграждено… посвящением в хирурги «Каталины». Я согласен, черт возьми!

— Спасибо, дорогой Хуан! Я уж было загоревал, — сказал с улыбкой де ла Крус и горячо пожал руку молодому врачу.

— Иначе, доктор, вам пришлось бы лечить самого себя, — заявил Девото. — Моя шпага непременно бы проткнула вас, откажись вы от нашей компании.

— Что касается вашей шпаги, Девото, — ответил Хуан, — как видите, ей не повезло. Пусть и мой ланцет никогда не коснется вашего тела.

— Весело мы начинаем плавание, — заметил де ла Крус и встал. Его стройная, но крепкая фигура, глаза, в которых искрились ум и вера, повелительный, полный решимости жест, голос, невольно прозвучавший слишком строго, заставили присутствовавших залюбоваться капитаном.

— Дорогие друзья, — меж тем говорил де ла Крус, — я не мыслю себе осуществление задуманного мною предприятия без крепкого союза искренних и преданных друг другу людей!

Все находившиеся в комнате, кто жестом, кто красноречивым взглядом, подтвердили свое согласие.

— Мой жестокий отец не переставал повторять: если не хочешь, чтобы тайна твоя стала достоянием врага твоего, не доверяй ее даже другу. Я так не считаю! В противном случае, в чем же тогда заключается смысл дружбы? — Де ла Крус открыл дверь, попросил боцмана войти в комнату и занять свободное место, Когда тот уселся, капитан продолжил: — Вы четверо, не считая Бартоло, посвящены в мою тайну, она взволновала вас, и вы решили встать со мною рядом плечом к плечу. Я благодарен вам за это и знаю, что вы не только разделяете мои чувства, но и готовы мне помочь. Прошу вас быть со мной всегда предельно честными. Какой бы страшной ни была правда, я должен ее знать! Предпочитаю встретиться с врагом, чем иметь дело, да простит меня каждый из вас за то, что я сейчас скажу, с трусливым другом.

Девото попытался было как-то ответить, но повелительный жест де ла Круса остановил испанца.

— Добрая Душа, — боцман встал с табурета, но де ла Крус движением руки вернул его на место и продолжил: — Ему я уже многим обязан и доверяю во всем. Боцман нас не подведет!

Старый морской волк снова быстро поднялся на ноги. В глазах его светилась глубокая благодарность. Он взволнованно произнес:

— Сверните мне шею, если это не так! — и сел.

— Хуан! Хирург «Каталины». Его познания в медицине вызывают во мне преклонение язычника перед идолом. — Теперь со своего стула поднялся сын гаванского палача и склонил голову на грудь. — К нему я испытываю братскую любовь и уверен, хотя он это и скрывает, что нет на всем острове более нежного сердца, чем у него. С ним я готов идти на любое дело. Знаю, раз он с нами, значит, наш верный друг.

— Credo quia rerum [34], — произнес Хуан и сел.

— Старший помощник Девото. В нем я уверен, как в самом себе! Мне известна сила его гнева, твердость руки, справедливость сердца. Говорят, что дружба, которая начинается с размолвки, намного сильнее. Это так! Я сожалею лишь о том, что нас не родила одна мать.

Девото вскочил, бушевавшие в его груди чувства мешали ему вымолвить слово, и он молча бросился в объятия де ла Круса.

— Кровь и гром! — наконец вскричал Девото. До последнего раската грома и последней капли крови моя жизнь принадлежит вам.

— «Кто герой? — Кто превращает в друга врага своего», — вспомнил Тетю фразу из Талмуда.

— Врагами мы никогда не были. Мы дети одной судьбы, и она не могла свести нас лучшим образом. А теперь о вас, милейший и почтеннейший Поль Эли Тетю…

Старый француз встал, скрестил на груди руки, и было в его осанке столько величия, что де ла Крус невольно сделал паузу.

— Я хотел видеть Тетю капитаном «Каталины». Однако он наотрез отказался. В таком случае, по праву владельца корабля, это место занимаю я — Педро де ла Крус, с этой минуты корсар Его Величества короля. Испании Филиппа V.

Теперь поднялись на ноги все разом, и в комнате воцарилась тишина, похожая на клятву. Первым нарушил ее де ла Крус:

— Вместе с тем любое распоряжение Тетю, «почетного» капитана «Каталины», прошу выполнять, как любой из моих приказов!

— Только в ваше отсутствие, капитан, — и Тетю поглядел в сторону Девото.

Тот склонил голову на грудь, а затем горячо пожал руку своему старшему другу.

— Бартоло! — позвал де ла Крус, дверь отворилась, и в нее боком протиснулся верный слуга. — Было бы несправедливо умолчать о нашем Бартоло. Не сомневаюсь, что вы очень скоро увидите в нем своего товарища и полюбите его. Сам Бартоло уже заявил, что каждому из вас будет предан так же, как мне,

— Мой капитан сказал правду, — только и произнес негр. По тому, как он закивал, все поняли, что Бартоло искренне разделяет чувства капитана.

— «Кто не знает, в какую гавань ведет свой корабль, — между тем продолжал де ла Крус, — для того нет попутного ветра», — так любил говорить мой первый школьный наставник в родном Бордо. Мы с вами хорошо знаем цель, и я уверен, что у нас не будет недостатка в попутном ветре. Милейший Тетю только что вспоминал фразу из Талмуда. Я помню другую, принадлежащую, правда, Эпиктету [35]: «Чем отомстить врагу своему? — Старайся делать ему как можно больше добра». Глубокий философский смысл заложен в этом изречении, но с хитрым, коварным и жестоким противником, которого нам предстоит одолеть, мы вынуждены будем использовать всю нашу сноровку и знание морского дела, а равно ловкость и ум, опираясь лишь на силу и еще раз на силу. В достижении цели меня не остановит даже смерть! И если каждый из вас готов разделить мою судьбу, то скрепим нашу дружбу бокалом лучшего бордоского вина.

Все окружили де ла Круса. Бартоло обошел каждого с подносом, на котором стояли кубки с искрившимся напитком. Де ла Крус взял два бокала и, когда Бартоло поставил на стол пустой поднос, передал один из них своему верному слуге.

— Одно лишь условие ставлю вам, друзья мои. Каждый из вас должен дать клятву, если со мной что-нибудь случится, вы продолжите дело, найдете Каталину, вернете ее в родной дом!

Все разом чокнулись и в наступившей тишине до дна осушили содержимое кубков.

В тот вечер друзья разошлись, когда в доме Тетю от свечей не осталось и огарков. Было выпито изрядное количество лучших бордоских вин, доставленных с корабля из личного погреба маркиза де Блаказа.

Ноги уже плохо слушались друзей, и де ла Крус заметил, прощаясь, что о делах они говорить больше не в состоянии. Добрая Душа прислонился к дверному косяку и ответил:

— Знайте все! Верхняя палуба боцмана всегда чиста, как девственница. Сколько бы он ни пил и как бы его ни штормило, боцман не пьянеет, боцман укрепляется в вере…

— Тогда с сегодняшнего дня, — распорядился де ла Крус, — старший помощник и боцман приступают к набору команды, а мы с капитаном Тетю займемся перевооружением судна. Маркиз уже забрал с корабля золотой сервиз да кольца для салфеток, усыпанные алмазами и рубинами — фамильная реликвия. Позже он пришлет за одеждой и оружием.

На следующее утро за завтраком случилось то, что вызвало слезы на глазах верного слуги.

Бартоло складывал на поднос посуду, когда увидел, как Тетю отодвинул ящик стола, за которым сидели друзья, и указал на два одинаково туго набитых кожаных мешочка.

— Вот, дорогой Педро, это наш с Девото взнос, по пятьсот золотых дублонов, чтобы вы могли обтянуть шелком корпус «Каталины», — на устах Тетю играла отеческая улыбка. — Взнос бессрочный, беспроцентный. Может и вовсе не погашаться!

Бартоло схватил руки Тетю и Девото и попытался было их поцеловать. Преданный слуга был единственным человеком, который знал, как переживает де ла Крус в связи с отсутствием у него средств, необходимых для перестройки и достойного вооружения «Каталины». Педро глубоко страдал при мысли, что выйдет в море с друзьями и командой, не обеспечив их безопасности. При мысли же о походе в Тринидад без пушек необходимого числа негр испытывал почти суеверный страх.

Через три недели после того, как маркиз де Блаказ поменял каюту на номер в лучшей гостинице города, его бывшее судно нельзя было узнать.

Пятерых отменных плотников, кузнеца с веселым подмастерьем и еще десяток матросов Добрая Душа привел на корабль сразу, как только французская команда сошла на берег. Время шло, рос и экипаж «Каталины». Корабль оснащался: на баке и юте появилось по паре погонных и ретирадных пушек. Фальшборт по обе стороны занизили, чтобы удобнее было с него вступать в абордажный бой. Расширили штормовые портики — «Каталине» предстояло ходить в непогоду. По совету Тетю заменили бушприт. Теперь его основание соорудили из шести фиш-пластин из крепчайшего дерева акана, скрепленных точеными дубовыми коксами и стянутых бугелями — массивными железными обручами. Оснастили новый бушприт утлегарем и вооружили большим набором кливерных парусов, что в значительной степени должно было увеличить маневренность судна. Де ла Крус сам следил за выполнением этой работы. Он не мог никого упрекнуть и громко спросил:

— Боцман, вы знаете, что значит бушприт для «Каталины»?

— Так точно, капитан! На обтяжку такелажа бушприта следует обращать особое внимание, поскольку к нему крепятся все штаги фок-мачты и ее стеньг. Потеря бушприта почти всегда ведет к потере всей фок-мачты, а также стеньг грот-мачты. Этого ни ваш боцман, ни «Каталина» себе никогда не позволят, мой капитан!

Тетю не переставал удивляться познаниям де ла Круса в морском деле, его энергии и врожденной изобретательности. Тетю сразу поддержал и внес практические изменения в предложение капитана установить на капитанском мостике и у рулевого защитные листы из жердей гваякового дерева, которые надежно укрыли бы людей во время боя от картечного, ружейного и пистолетного огня. Девото придумал по обе стороны борта над самой ватерлинией прорезать плотно закрывающиеся ставнями орудийные порты и установить в них по мортире, стреляющей в упор. Вводить их в действие, когда капитан решит пустить ко дну приблизившийся к «Каталине» для абордажного боя вражеский корабль. Добрая Душа перестроил трапы, которые вели на бак, на ют и на капитанский мостик. Плотники убрали громоздкие, с причудливыми резными фигурами лестницы и заменили их на простые, более легкие. Теперь благодаря разработанной боцманом системе блоков трапы легко могли взмывать вверх. Таким образом заранее преграждался путь тем, кто мог попытаться во время рукопашного боя проникнуть с палубы на капитанский мостик, в носовую или кормовую надстройки судна.

Добрая Душа оснастил абордажными сетками и фальшборты тех частей палубы «Каталины», которые были неудобны и не подготовлены для отражения абордажных партий предполагаемого противника.

Боцман приказал перековать абордажные крючья, чтобы они стали более цепкими. Мастера нарастили сети, столь необходимые при свалке судов для рукопашного боя.

Девото проявил особую придирчивость при проверке бегучего такелажа и состояния парусов. По совету Тетю, по бокам основных парусов были установлены лисели. Ундер, марса и брамс-лисели пришнуровали к тонким рейкам, чтобы при попутном ветре, выдвинутые, они увеличивали скорость хода «Каталины» на один, а то и два узла.

— Боцман, — нарочито громко распорядился Девото, — разъясните матросам, кто из них не знает, что заплаты на паруса следует ставить из более тонкой ткани, чем старая парусина. Ясно? А то мы снова продырявим паруса при первом же свежем ветре. И еще: там, где надо, заново обшить их ликтросом!

— Всех развешу по реям! — Добрая Душа окинул работавших матросов выразительным взглядом. За эти дни, казалось, он помолодел лет на десять.

Тетю следил за работой команды по приведению в порядок стоячего такелажа. Все трещины на рангоуте были тщательно зашпаклеваны. Рангоут дважды покрывался олифой, причем во второй раз Тетю распорядился в олифу добавить лака.

В это время на «Каталине» появился де ла Крус и с ним еще четыре новых члена экипажа со своими котомками и сундучками. Тетю подозвал к себе Добрую Душу и тихо сказал:

— Милейший, проследите, когда рангоут хорошенько просохнет, пусть части, по которым перемещаются бейфуты гафелей и реев, как следует натрут салом.

Добрая Душа спрятал в усах улыбку.

— Это в порядке вещей. Натоплю сала из матросов!

— Себя не забудьте! И проследите, чтобы покрыли маслом и краской все ноки реев, ноки и пятки гафелей и гиков, флагштоки и клотики, — Тетю похлопал боцмана по плечу и отправился на мостик, где Девото уже о чем-то докладывал капитану.

— С этими четырьмя артиллерийская команда полностью укомплектована, — отвечал де ла Крус, проявивший особою строгость при выборе бомбардиров. — Но до сих пор нет подходящего моряка на должность их командующего. Напомните боцману, Девото. Нам надо спешить!

Как-то утром, когда де ла Крус, Тетю и Девото обсуждали, каким образом лучше провести осмотр подводной части корпуса «Каталины» — нужно было определить, насколько сильно она обросла водорослями и ракушками, боцман привел на корабль атлетически сложенного человека лет тридцати.

— Франсиско Гарсия Осорио, потомственный гаванец, по прозвищу Туэрто [36], — представил одноглазого бомбардира Добрая Душа. — Ремеслу обучался поначалу на суше, но умеет из пороха сварить похлебку. Крещен в морской пене, стреляет на волне так же спокойно, как его преосвященство Компостела читает молитвы. Командование бомбардирами возьмет на себя!

Де ла Крус не верил своим глазам, и первым порывом его было подхватить, как ему показалось, шутку боцмана. Капитан хотел было уже подтрунить над дефектом Туэрто, поскольку старшему бомбардиру на корабле зоркое зрение нужнее, чем кому-бы то ни было, но вовремя одумался и спросил:

— Что скажете, Гарсия, по поводу этой кулеврины? — капитан подвел Туэрто к 18-фунтовой пушке, одной из установленных на юте.

— Производство семидесятых годов прошлого века. «Последний довод короля» [37]. Хорошо поработала! Не стреляла года два, а то и три. Сомневаюсь только, что ее следовало устанавливать именно здесь. Посоветовал бы капитану переместить старушку на бак. При случае пустить на картечь.

Дальнейшее знакомство с Туэрто показало, что он хорошо разбирается в артиллерийском деле: он внес предложение, как лучше закрепить погонные пушки на носу, высоко оценил выдумку Девото с установкой орудий в трюме. Де ла Крус убедился, что Туэрто видит не хуже других. Более того, его глазомер в пределах полета пушечного ядра был абсолютно точен.

В этот же день де ла Крус просил боцмана собрать на пустыре за городскими воротами Сан-Хосе очередных кандидатов в матросы. Там капитан и Девото проверяли их силу, ловкость, умение владеть холодным и огнестрельным оружием.

Когда де ла Крус и Туэрто подошли к пустырю, боцман был уже там. Он ждал сигнала, чтобы направить к капитану или к старшему помощнику первого, кто должен был подвергнуться испытанию.

Но перед тем на пустыре произошел следующий разговор:

— Хорошо, Гарсия, беру вас на корабль, но о контракте поговорим после первой стрельбы на море. Согласны?

— Не ошибетесь, капитан.

— Надеюсь. А пока вам предстоит… Навахой хорошо владеете?

— Не сомневайтесь, капитан!

— Ну, тогда вот что. Вы поступаете в полное распоряжение старшего помощника и с этой минуты выполняете только его приказы. Вам с Девото этой ночью предстоит кое-какое дело. Идите.

— Да, но я еще не сказал своего последнего слова, де ла Крус, — не совсем дружелюбно произнес Девото.

— О чем? — спросил Педро, отвязывая портупею со шпагой и кладя ее на землю.

— О кандидатуре Гарсии хотя бы. Никто не знает, как он видит ночью, насколько храбр, и вообще на такое дело мне одного мало.

— Никак струсил?

— Капитан! Такие слова в мой адрес я не позволяю произносить даже вам.

— Может, мне самому пойти?

— Нет, но и мне там нечего делать. Пошлите боцмана.

— Вы трус, Андрес! Я повторяю вам это и должность… — но де ла Крус не договорил.

Девото, он был без шпаги, выхватил из-за пояса турецкий кинжал и сделал быстрый шаг в сторону капитана. Тот отскочил, в руке де ла Круса блестела дага.

— Гарсия! Обезоружить его! — прокричал Девото. — Обезоружить! Это мой приказ!

Единственный глаз Туэрто забегал в глазнице, как волчок, тело его напряглось, но он не двинулся с места.

— Это приказ! — повторил Девото, но боцман уже бежал, что было сил, на выручку капитану.

В это время из зарослей густого кустарника испанского дрока вышел никому не известный человек.

Он поздоровался и поинтересовался:

— Не помешал? — Не дожидаясь ответа, продолжил: — Кто из вас капитан де ла Крус?

— Я, — ответил капитан, убирая дагу за пояс. Он не заметил, как зло сверкнули глаза верного боцмана и как Туэрто вобрал голову в плечи.

— Может быть, я все же помешал решению спора? Могу подождать, — произнес незнакомец.

— Назовите свое имя и сообщите, по какому делу вы разыскиваете меня, — строго сказал де ла Крус.

— Зовут меня Ангуло Перес Барроте. Говорят, капитан, вам нужен старший бомбардир. Я хотел предложить вам свои услуги. Если не опоздал… — Артиллерист посмотрел в сторону Туэрто: — Он может подтвердить, что я это дело знаю лучше его.

На лице Гарсии появилось выражение, совсем не похожее на то, что было, когда Девото приказал обезоружить капитана. Туэрто капитану нравился, и поэтому де ла Крус отнес непонятную ему мимику на счет смущения.

— Вы знаете его, Гарсия?

— Он много плавал…

— Хорошо, боцман и Гарсия, подождите нас неподалеку.

По внешнему виду можно было предположить, что Ангуло Перес Барроте старше, опытнее, сообразительнее и сильнее Гарсии.

— Мастерство свое в стрельбе вы проявите в море: Там определим вашу долю и подпишем контракт. Согласны?

— Знающий дело капитан не выдвинул бы иных условий.

— Однако дело у меня будет горячее, поэтому я хочу испытать вас еще в порту.

— Моя специальность — не сапоги тачать. Огонь, гром, кровь…

— Сегодня ночью мы вас и проверим. Вам все разъяснит сеньор Девото, мой старший помощник. Вы поступаете в полное его распоряжение. С этой минуты только его приказы для вас закон. Вам понятно?

Бомбардир согласно кивнул, а де ла Крус обратился к Девото:

— Вот вам на сегодня помощник, Девото, и можете идти.

— Но я не сказал еще последнего слова, де ла Крус, — и сцена, в которой только что довелось участвовать Туэрто, разыгралась по прежнему сценарию.

Однако закончилась она совершенно неожиданно для капитана, Дага была выбита у него из рук, а сам он оказался на земле, придавленный чрезвычайно ловким телом Переса Барроте.

Де ла Крус вынужден был отметить про себя, что гораздо слабее своего будущего подчиненного в рукопашной схватке. Лежа на земле, капитан позвал:

— Боцман!

Когда Девото распорядился отпустить капитана, а Добрая Душа и Гарсия возвратились на поляну, де ла Крус поднялся с земли и сказал:

— Вот видите, Гарсия, сеньор Перес Барроте исполнил, и неплохо, приказ того, кому я велел беспрекословно подчиняться, но мне жаль расставаться с вами. Пусть старшим будет Перес Барроте, а вы — его помощником. Согласны?

Одноглазый артиллерист стоял ссутулившись, глядел себе под ноги и молчал.

— Похорони меня в одном саване с десятью чертями, если он не согласен, капитан! — сказал Добрая Душа.

— Погодите, боцман, я хочу слышать самого Гарсию.

Тот, однако, ответил согласием лишь после того, как получил от Доброй Души хороший тумак.

Из пришедших в тот день на пустырь матросов ни один не был признан негодным. Когда де ла Крус, Девото и боцман остались одни, капитан, не скрывая своего превосходного настроения, сказал:

— Теперь нам, помимо патента, остается принять нотариуса, найти подходящего кока и заполучить абордажные сабли. Чакон ни в какую не желает ими делиться!

Вечером де ла Крус говорил об этом дома у Марии в присутствии ее жениха и графини Иннес, которая, совершенно обескуражив тем самым капитана, решительно заявила:

— Дорогой Педро, я сумею помочь вам с коком.

На лицах у присутствующих разом появилось удивление.

— Я видела, как смешной, но милый повар маркиза, которого зовут Коко, плакал словно ребенок, покидая корабль. Во Франции у него никого нет, видно, гаванские девушки ему нравятся. Он умолял какого-то сеньора найти ему работу в Гаване. К тому же говорят, что Коко можно использовать вместо якоря.

— Милая Иннес, якорь опускают на дно, — разъяснила Мария, — а там ничего не горит и жарить не на чем.

— Да, но если Коко высадить на берег, он может удержать за канат целый корабль. Так говорили офицеры маркиза. Я им верю.

— Он такой сильный? — спросил Мигель де Амбулоди.

— Нет, толстый.

— Это часто одно и то же, но боюсь, он нам не подойдет. Слишком большая мишень для пуль противника, — с улыбкой сказал де ла Крус.

— Педро, возьмите его. Вы же добрый! Он пойдет с удовольствием. Я знаю, вы с Девото и мосье Тетю не станете утомлять его приготовлениями изысканных блюд, как того требовал маркиз.

Де ла Крус встал и нежно пожал руку графини.

— Бог вознаградит вас за все, что вы делаете, милая Иннес, моя счастливая звезда.

— Своим светом я освещаю вам путь к другой женщине! — улыбнулась графиня, а сеньор де Амбулоди, поднимаясь с кресла, чтобы попрощаться, спросил:

— Капитан де ла Крус, сколько вам нужно сабель?

— Двадцать, — ответил де ла Крус и задумался. Почему Мигель спросил его об этом, чем здесь ему может помочь простой член муниципалитета?!

На следующее утро де ла Крус и Тетю отправились к французскому консулу. Тот прислал за ними служащего и просил передать, что желает сообщить капитану нечто очень важное.

— Я рад вашим успехам, Педро. Однако меня огорчает одно обстоятельство. Думаю, оно должно если не взволновать, то насторожить и вас. Мне стало достоверно известно, что сторонники австрийского двора, фактические сообщники англичан, врагов его величества, заслали к вам на «Каталину» своего шпиона.

— В качестве кого?

— Если б я знал об этом!

— Но мы должны выяснить.

— Не хотел бы сомневаться в ваших силах…

— Раньше, чем выйдем в море, — ответил де ла Крус.

— Вот в этом я не уверен. Дело непростое, а времени до отплытия у вас почти не осталось… Поэтому я хочу предложить вам свою помощь. У представителя Морского министерства есть две кандидатуры. Соглашайтесь принять того нотариуса, который придет к вам от моего имени, на него вы можете во всем положиться.

Де ла Крусу это предложение было явно не по душе. Он хотел было отказать консулу, но вовремя заметил, как Тетю подает ему знак.

— В Тринидаде, где мы станем ждать патента, у меня есть хороший нотариус, — Педро думал о своем друге Антонио.

— Но вы знаете, капитан, кандидатура нотариуса у Морского министерства, и особенно у аудитора, не должна вызывать никаких сомнений… Я сейчас покажу вам curruculum vitae [38] моего кандидата, — с этими словами консул вышел из комнаты, а Тетю поспешно произнес:

— Соглашайтесь! Он установит шпиона, а потом мы отделаемся от обоих.

На прощание консул сказал:

— Ну, теперь вам остается нанять только кока. Кстати, у меня есть идея. Маркиз…

— Вы и об этом знаете? — искренне удивился де ла Крус.

— Нет. Даю вам слово, мысль о поваре маркиза мне пришла в голову только сейчас.

К вечеру следующего дня на корабле появился кок. Он был огромным, добродушным, рыжим и приволок с собой тележку, доверху груженную кухонными принадлежностями. При виде кока экипаж «Каталины» заметно оживился. Когда Коко поднимался по трапу, тот угрожающе провис под его тяжестью, но лицо французского кулинара, возвращавшегося «домой», выражало такую искреннюю радость, что никто не позволил себе подшутить над ним.

За коком вскоре прибыл нотариус; не успел де ла Крус побеседовать с ним и распорядиться о его размещении, как вахтенный доложил, что к борту подошла еще одна шлюпка и лодочник требует конец. На дне шлюпки лежали абордажные сабли.

Лодочник, закрепив веревкой эфесы сабель, прокричал:

— Поднимай! Это капитану от сеньора де Амбулоди.

В ожидании первого ужина, приготовленного Коко, — де ла Крус и Бартоло уже переселились на «Каталину», — капитан, Тетю и Девото терялись в догадках, как это Мигель умудрился заполучить для них сабли. В это время по камням набережной зацокали копыта лошадей и загромыхала коляска генерала Чакона.

Дон Луис собственной персоной в сопровождении довольного Мигеля де Амбулоди пожаловал на «Каталину».

— Я отдал распоряжение старшему капитану порта в недельный срок выставить вас из Гаваны! — так вместо приветствия, поднявшись на борт, заявил Чакон.

— Чем заслужили мы столь неприветливое обращение, генерал? — учтиво раскланялся де ла Крус.

— Вы прямо на глазах грабите защитников осажденного города, а мы ничего не можем с вами поделать. Слыханное ли дело! Довольно! — гремел генерал Чакон, и со стороны было трудно понять, насколько серьезно он говорит: сердится или просто шутит. Успокаивало капитана лишь то, что Мигель де Амбулоди спокойно улыбался.

— Дон Луис, для нас ваше решение не подлежит обсуждению… — стараясь попасть в тон генералу, заявил де ла Крус.

— Еще бы вы посмели ослушаться! Подсылаете тут юнцов, которые еще вчера были желторотыми и, слава богу, умели водить пером по бумаге. Поначалу юнец прикидывается, а потом начинает выигрывать и предлагает пари! Кто мог знать, что этот пострел, — и генерал кивнул в сторону Мигеля, — ваш шпион, заключил с вами сделку?

— Генерал, помилуйте, что такое двадцать сабель в сравнении с тем, что вы заполучили храброго офицера, — заметил Девото.

— Милостивый сеньор, хорош ли мой офицер, коль он служит чужим интересам?!

— Дон Луис, это не моя затея, должен вам признаться, я не просил об этом Мигеля, — начал было де ла Крус, но генерал его перебил:

— Ах, не ваша! Тем более! За такие проделки я его завтра призову в ополчение и тут же посажу под арест. Нет, только подумать: у всех на глазах, да еще в арсенале, победить меня и увезти двадцать сабель!

— Мы возвратим их сторицей, генерал, а сейчас… не откажите оба принять приглашение на наш скромный ужин.

После первого бокала вина генерал очень быстро израсходовал запас своего гнева, а в конце веселого ужина был определен день отплытия «Каталины» — следующий четверг.

В среду, на закате, судно было готово к отправлению. Каждая снасть, вплоть до самой мелкой, была проверена, составлены все расписания команд, сделаны все необходимые запасы, проведены учения, которые подтвердили, что экипаж «Каталины» состоит из опытных, бывалых моряков. Однако де ла Крус не сумел определить того, кто пришел на корабль шпионить в пользу англичан.

Педро наносил прощальные визиты. Аудитор Чирино и генерал Чакон снабдили капитана временными бумагами, подробно рассказали ему о событиях, происходящих в Европе, и об обстановке в районе Мексиканского залива, Карибского моря и Багамских островов.

Казалось, «Каталина» испытывает внутреннюю дрожь, как резвый конь перед началом скачки.

                                                              Глава 11 ПЕРВЫЙ БОЙ

Наступил четверг. На борт «Каталины» доставили свежие овощи, воду и хлеб.

По настоянию Иннес прощание должно было произойти в каюте капитана перед самым отходом корабля из гавани.

Уже горели свечи, когда вахтенный доложил о приезде сеньориты Иннес де ла Куэвы, графини де Аламеда.

Тетю, Девото и Хуан, команда звала его не иначе как Медико [39], галантно поздоровались с молодой женщиной и отправились каждый по своим делам.

Как только за ними закрылись двери каюты, у графини на глазах появились слезы. Педро ласково привлек к себе Иннес, прикоснулся губами к ее черным как смоль волосам.

В полном молчании они простояли так с минуту. Затем Иннес, отстранившись, заговорила:

— Вы герой, де ла Крус! — Графиня приложила руку к губам капитана. — Заклинаю вас! Молчите!

— Вы умница, Иннес! Я дал обет, пока не разыщу бедную Каталину, скитания в одиночестве — мой удел. Ну, а если Бог…

Графиня с надеждой схватила руку капитана и сжала ее.

В каюте воцарилась тишина, и после небольшой — паузы де ла Крус услышал решительный ответ:

— Я буду ждать вас!

Де ла Крус стоял рядом с книжной полкой, Иннес протянула к ней руку и достала томик в кожаном переплете с золотым тиснением.

— Вергилий! [40] Пусть он предскажет вашу судьбу. Откройте наугад страницу.

Де ла Крус повиновался и указал пальцем на строку. То был 384-й стих Первой песни «Энеиды».

«Сам, безызвестен и нищ, по Либийской степи скитаюсь, / Изгнан равно из Европы и Асие… / Жалоб дальнейших Венера не перетерпев, так, скорби в средине, вмешалась: / „Кем ты ни будь, ты не против (верю я) воли бессмертных. / Воздух живительный пьешь, если прибыл Тириев к граду. / Только ступай и отсюда явись на порогах царицы“.

Иннес умолкла. Положила томик на стол. Задумалась, нервно теребя в руках лиловый шелковый платочек, и сказала:

— Мало мне было одной соперницы… Появится еще и Дидона [41].

— Иннес, поверьте, мужчина храбр и силен с врагами, а перед женщиной слаб, как ребенок, тем паче, если она не совсем ему безразлична…

Де ла Крус взял со стола Вергилия и предложил графине открыть страницу. Та послушалась.

— Нет, нет! — он хотел было захлопнуть книгу.

— Читайте, Педро! — решительно потребовала Иннес.

— Клянусь небом, это невозможно!

— Читайте! — требовательно зазвучал голос Иннес.

— «Молвив, к ложу припала лицом. „Умрем без отмщенья, / Все же умрем, — говорит. — Так, так, сладко идти в царство теней. / С моря пускай вопьет это пламя очами жестокий / Дардан и нашей с собой пусть уносит он призраки смерти!“ / Молвила так, и вот между слов таких видят служанки, / Что на железо упала она, что кровью дымится / Меч и обрызганы руки…» [42]

Де ла Крус еле слышно закончил чтение и, оторвавшись от книги, к своему великому изумлению, вместо удрученного лица увидел, как торжествующе сияют глаза Иннес.

— Я счастлива и буду ждать спокойно! В карете у меня лежит оружие. Я привезла его вам. Никогда с ним не расставайтесь!

Де ла Крус не понимал, в чем причина произошедшей в ней перемены, и графиня это видела. Чистым, звонким голосом она произнесла:

— Вы ужаснулись, мой дорогой, полагая, что моя кровь обагрит эти руки, а ведь в этом стихе умрет Дидона, умрет та, которую вы встретите. Оставьте же ее, чтобы ко мне вернуться, — графиня прижалась к груди капитана. — Можно попросить, чтобы меня кто-нибудь проводил? Не вы, прошу вас, не покидайте каюты! И пусть Бог хранит вас! Я буду молиться…

— Бартоло! — позвал де ла Крус, точно зная, что его слуга находится рядом. — Бартоло, пригласи Девото.

— Андрес вам послан небом! Он так изменился. Иногда мне даже кажется, что это другой человек. Вы оказались сильнее его невзгод, и ваша жизнь служит для него хорошим примером. Я спокойна. Рядом с вами настоящий Ахат! [43]

Вошел старший помощник.

— Прошу тебя, Андрес, — де ла Крус впервые обратился к своему другу на «ты», — проводи графиню Иннес, и мы тут же отплываем!

— Вы делаете мне честь, капитан!

— Оставь это, Андрес, обнимемся! Пусть графиня благословит нашу дружбу.

Девото так захлопал де ла Круса по спине, что о преданности испанца впору было судить по силе ударов.

— Чаще давайте о себе знать, дорогой Педро. Пишите Марии. А если что-то изменится в ваших планах… вы знаете, как найти меня в Мадриде, — с этими словами Иннес поцеловала капитана, перекрестила его и вышла из каюты.

Девото вернулся в каюту вместе с Тетю и Медико. Старший помощник нес в руках два изящных ящичка, инкрустированных малахитом и морской черепахой. Друзья открыли их и обнаружили в одном пистолет, а в другом — стилет с позолоченной рукояткой.

— Дютревиль! [44] Это, должно быть, одна из его последних работ. Трехствольный, кремневый, с поворотными стволами, — восхищенно стал объяснять Тетю. — Одна полка. Колесцовый замок — безотказен! Превосходная вещь!

Ложе из черного дерева, слоновой кости и драгоценных металлов удобно скользнуло Тетю на ладонь.

— Стилет работы испанского мастера. Я с ним знаком, — сказал Девото. — Он из Толедо. Так вытравливает по клинку орнамент с золочением и чернением только Педро де Торо!

— Ну, капитан, держитесь! Такой подарок не стыдно принять и королю, — заметил Медико.

Де ла Крус словно очнулся, положил руку на плечо Хуана и произнес:

— Друзья мои, вперед! Там наше счастье! Свистать всех наверх! Снимаемся со стоянки!

Тетю первым протянул руку, ее взял Девото, Хуан и де ла Крус положили свои руки сверху. Дверь каюты была открыта, и Девото громко отдал приказ:

— Боцман! Все наверх! По местам стоять!

Тонкий, пронзительный свист серебряной дудки боцмана вызвал экипаж к жизни. Дробный топот бегущих ног, веселые реплики на ходу, мысль о предстоящем скором деле… Чаще застучали сердца. У Тетю увлажнились глаза. Де ла Крус глубоко вздохнул и поднялся на мостик:

— Трап поднять! Отдать концы!

Как только «Каталина» отошла от причала, капитан приказал:

— Поставить бизань! Фок-рей на фордевинд левого галса!

Командиры обеих мачт тут же повторили команды капитана.

— Фока шкот, фока галс отдать! На брасы, правые! — неслось в темноту, где уже проворно работали матросы.

Когда «Каталина» приблизилась к выходу из гавани, ей просигналили со стен укрепления мыса Пунта. На корабле ответили. И было слышно только, как заработала лебедка, опускавшая цепь на дно залива, чтобы выпустить «Каталину».

В эту ночь де ла Крус и его команда надеялись на первую удачу. «Каталина» должна была уйти из Гаваны так, чтобы ее не заметили патрульные суда англичан.

Используя ночной бриз, дувший со стороны суши, «Каталина» с погашенными огнями, прибавив парусов, держась берега, спешно уходила на запад.

Команде было приказано находиться на своих местах, и в полночь, когда на судне пробили первые склянки, с бака донеслись негромкие слова песни:

«Вперед, вперед, не зная страха. Нас ждет победа впереди!» [45]

— Боцман! — позвал де ла Крус. — Разъясните матросам, что мы на корсарском судне! Здесь можно петь любые песни, но не разбойничьи.

— Я подозревал, что многие из них плавали под черными парусами, — заметил Тетю.

— И все-таки команда мне нравится. Каждый храбр и знает свое дело. Что бы ни привело их ко мне. Тетю, я сделаю из этих матросов преданных нам людей! И вы мне в этом поможете. Меня тревожит другое. Один из них, и хорошо, если только один, — английский шпион…

Вынырнула из-за туч луна и перламутровым сиянием посеребрила путь уходившего все далее от Гаваны судна.

Утро застало «Каталину», благополучно миновавшую зону патрулирования английских кораблей, на подходе к острову Иннес-де-Сото. Педро и Андрес избрали этот необитаемый остров, окруженный коралловыми рифами, для проведения учений. Как говорили капитану моряки, вокруг было достаточно мишеней для тренировочной артиллерийской стрельбы. Мористее, примерно в кабельтове, чернел огромный остов разбитого штормом испанского галеона, а на севере возле берега виднелась брошенная моряками шебека — некогда трехмачтовое грузовое судно с латинскими парусами. В проливе между Иннес-де-Сото и береговой линией острова Куба маячили два рыбачьих судна, крепко засевшие на отмели, а несколько западнее торчал двухмачтовый голландский бриг, на котором совсем недавно развевался черный пиратский флаг.

Убрав почти все паруса, «Каталина», под непрерывные крики лотовых на русленях, прошла пролив между небольшими коралловыми островками, обогнула ракушечный бар, вошла в лагуну и стала на оба якоря. Де ла Крус; как и остальные члены экипажа, не сомкнувший за всю ночь глаз, разом ощутил навалившуюся усталость. Провести корабль ночью как можно ближе к берегу было нелегким и весьма рискованным делом. Девото и боцман, которым приходилось прежде бывать в этих водах, ни на секунду не отходили от капитана. Де ла Крус отказался от завтрака, тепло пожал руки Тетю, Девото и Доброй Душе и ушел к себе в каюту. Старший помощник отдал приказ: «Всем на камбуз! — Кок и его команда давно ожидали этого распоряжения. — Отдыхать до обеда». Боцман расписал вахтенных, и экипаж корабля уснул.

Во второй половине дня на море появилась небольшая волна, и первое учение началось с установки парусов. Полностью отданные главные паруса с момента команды «По марсам!» были закреплены за три минуты. Все паруса «Каталины» команда поставила за шесть минут, Это было более чем хорошо.

Де ла Крус следил за временем по часам французского мастера. В хрустальном корпусе, выполненном в форме тюльпана, с бронзовой позолоченной оправой — это был подарок шаловливой Марии «на счастье». Тетю проверял время по своим миниатюрным серебряным часам в виде человеческого черепа, что висели у него на поясе с золотым брелоком.

Затем судно было проверено на рыскливость. Она оказалась у «Каталины» небольшой. Однако судно хорошо приводилось, быстро уменьшая угол к ветру. Тут же выяснилось еще одно преимущество корабля: на курсе бейдевинд, круто к ветру, он прекрасно ходил на каждом галсе.

Передвижение реев брасами в горизонтальном направлении, когда один нок уходит вперед, а другой — назад, показали, сколь послушен был бегучий такелаж.

Однако главным достижением в маневрах этого дня была работа бомбардиров. Артиллерийские команды обоих бортов во время стрельбы по неподвижным мишеням, с учетом того, что бомбардирам прежде не были знакомы орудия, доказали, что де ла Крус не ошибся в своем выборе.

Перес, помимо общего руководства, оставил за собой правый борт. Батареей левого борта в шестнадцать пушек командовал Туэрто. Он сам стрелял превосходно, и тогда Перес попросил капитана совершить крутой поворот оверштаг в виду разбитого испанского галеона.

Де ла Крус согласился — нелишне было посмотреть, как проявит себя старший бомбардир, — и отдал команду:

— Все наверх, по местам! Поворот оверштаг!

Матросы помчались каждый на свое место. Командиры мачт — шкипер, подшкипер и второй боцман проверили наличие людей, доложили на мостик. Прежде судно обязано было набрать нужную скорость.

— Лево руля! Гика-шкоты стянуть! — отдал команду де ла Крус, а Перес направился на артиллерийскую палубу. Рулевой медленно переложил руль до положения «полборта». Судно резко повернулось к ветру, и тогда прозвучала команда капитана:

— Фока-шкот, кливер-шкоты раздернуть!

Тетю заметил:

— Молодцы, знают, как избежать увечий, отдают шкоты последовательно от носа к корме и быстро отходят.

«Каталина» приводилась, и грот вышел из ветра. Тут же послышался приказ командира грот-мачты, и матросы принялись подбирать грота-гика-шкот. Подветренный угол фока перестал заполаскивать, прямые паруса фок-мачты обстенились — легли на такелаж, командир фок-мачты доложил: «Фок на вантах!» — и судно пошло быстро уваливаться под ветер, совершив половину поворота и находясь в наиболее близком расстоянии от галеона. Тут и послышался выстрел пушки. Корма галеона взлетела вверх. Не успели еще упасть все щепки, как прозвучал второй выстрел, и в воздух взметнулся нос.

Де ла Крус восхищенно отдал команду:

— Кливер-шкоты на левую! Стапсель шкоты на левую! Гига-топенанты перенести! Прямо руль! — затем передал управление Девото и помчался к бомбардирам.

Там он узнал, что оба выстрела, из первой и шестнадцатой пушки, принадлежали старшему бомбардиру. Капитан обнял Переса на глазах у команды артиллеристов:

— Никогда ничего подобного не видел! Вы просто волшебник! Я восхищен!

Перес знал себе цену, потому спокойно протянул капитану руку и, заметив рядом Добрую Душу, сказал:

— Пусть боцман распорядится от вашего имени перед ужином поставить всем бомбардирам по кружке рома и выпьет с нами!

Де ла Крус заметил неудовольствие на лице Доброй Души, но не придал этому значения, поскольку был охвачен радостью: учения проходили отлично. А с мостика доносились команды Девото:

— Право помалу! Бизань-гика-шкоты подобрать! Так держать! Снасти по-походному! Подвахта вниз!

Закончить учения де ла Крус предполагал проведением маневра, который бы позволил «Каталине» лечь в дрейф под парусами. С суши сильнее потянул вечерний бриз, солнце уже почти достигло горизонта, команда «Каталины», несмотря ни на что, все так же безупречно выполняла распоряжения капитана. Де ла Крус, Тетю и Девото с нескрываемой радостью убедились, что и парусная выучка матросов была высока. Не вызывало никаких сомнений, что в непогоду парусные команды так же мастерски, как и артиллеристы, исполнят свое дело.

Огромный медный шар, каким казалось ноябрьское солнце на закате, коснулся горизонта. И сразу от него по небу побежала темно-багровая туча. В сторону парусника протянулась рдяная дорожка, слегка взволнованная рябью бриза. Так начинал свою таинственную игру карибский закат. С четверть часа, пока не наступит полная темнота, небеса будут демонстрировать все имеющиеся цвета радуги.

— Капитан, не сердитесь, но вы не уважаете свой желудок! — произнес Коко, подойдя к капитанскому мостику. — От этого у мужчин часто бывает плохое настроение!

Все дружно рассмеялись, поскольку настроение, которое владело в ту минуту капитаном и его друзьями, могло испортиться лишь от одного: если бы «Каталина» вдруг зарылась носом в воды океана.

— Капитан, поверьте, любой смех полезнее после хорошей еды! У меня все давно готово!

Де ла Крус посмотрел на Тетю, Девото, нотариуса и Медико, — эти двое недавно поднялись на мостик, — и все поняли, почему Коко волновался: «Каталине» предстоял первый ужин в открытом море, а затянувшееся учение могло испортить и стол, и торжество.

— Боцман, распорядитесь угостить команду по праздничному рациону, — громко произнес де ла Крус и тихо закончил: — После ужина зайдите ко мне, Добрая Душа!

Когда боцман пришел в каюту капитана, все уже сидели там с бокалами в руках, Тетю говорил стоя:

— Разжечь костер — это еще очень мало. Надо уметь поддерживать огонь! Я ни секунды не сомневался в талантах нашего капитана. То, что мы имеем сегодня, — красноречивое подтверждение моей правоты. Но мы не должны забывать, что мы вместе здесь, на этом корабле, благодаря…

— Вы, милейший Тетю, будто снимаете слова с моего языка! Позвольте, — поднялся из-за стола де ла Крус.

— Ничто не стоит нам так дешево и не ценится людьми так дорого, как вежливость, учил нас Сервантес, я уступаю вам, де ла Крус, и не столько потому, что я стар, сколько оттого, что люблю вас. Иначе я завоевал бы любовь той женщины… — и Тетю сел рядом с Девото.

— Ты поступил правильно, Педро! И потому мы — здесь! — сказал, как отрубил, Девото. — Только так и надо!

— Все мы, друзья, обязаны нашему маленькому счастью графине Иннес! Этим утром я видел ее во сне и… разозлился. Я так хотел, чтобы мой сон посетила та, кому принадлежит мое сердце. А утром, обливаясь холодной водой, понял, что, не будь оно полно любви к Каталине, я никогда бы не расстался с Иннес!

— Теперь я слышу слова мужчины с берегов Гаронны! — Тетю встал со своего кресла.

— Предлагаю выпить за здоровье Иннес, нашей счастливой путеводной звезды! — капитан поднял бокал.

Теперь встали все. Раздался звон бокалов, и они были осушены до дна.

«Каталина» стремительно приближалась к мысу Сан-Антонио, чтобы пройти Юкатанский пролив, затем резко повернуть на восток и взять курс на Тринидад. Тетю внимательно поглядел на паруса, подошел к рулевому.

— На таком судне раньше плавали?

— Нет, капитан Тетю, — ответил темноволосый метис, сын европейца и негритянки. — Но «Каталина» послушна рулю. Сердце мое поет.

— Хорошо, но посмотрите на бом-брамсель. Заполаскивает! Рулевой не должен спускать глаза с бом-брамселя.

— Верно, капитан, есть немного. Так точно, заполаскивает.

— Значит, судно идет слишком круто. Следует немного увалиться. А ежели бом-брамсель чересчур наполнен ветром, судно увалялось и нужно привестись.

— Это точно, капитан, — согласился рулевой и заработал штурвалом.

— Молодец! Теперь следи за наветренной шкаториной бом-брамселя. Чуть начнет заполаскивать, ты на верном курсе, — Тетю отечески положил руку на плечо рулевого и, не ожидая, когда тот до конца выполнит свою задачу, спустился на палубу и направился на бак к железному «сундуку» камбуза, чтобы поболтать с Коко на французском.

Наговорившись всласть, Тетю подошел к группе куривших матросов. Каждый протянул ему свой кисет. Отказавшись, Тетю поинтересовался настроением, Туэрто попросил его в ответ:

— Капитан Тетю, расскажите, что было в вашей жизни самое страшное…

Тетю увидел, как у всех загорелись глаза, и произнес:

— Честно говоря, мне трудно сейчас разобраться, что же было в моей жизни самого ужасного… Но, помню, волосы на голове буквально зашевелились, кровь застыла в жилах, когда я оказался свидетелем смерти любимого друга. — Матросы замерли, было слышно только, как свежий ветер гнал вперед «Каталину» и легонько поскрипывала где-то снасть. — Он был намного моложе меня, хотел стать моим учеником, но за год общения стал близким мне человеком. Де Вилье, так его звали, был образован, чертовски красив, шпагой владел, как наш капитан. Ему не исполнилось и двадцати, когда он без памяти влюбился в Нинон де Ланкло, известную красавицу, сравниться с которой обликом могла лишь королева Франции. Де Вилье сгорал от любви, тем более что де Ланкло, которой тогда уже было под шестьдесят, не отвечала ему взаимностью. Когда де Вилье узнал, что Нинон де Ланкло — его родная мать… Он в тот же миг выхватил шпагу и заколол себя на глазах у всех, кто находился в ее знаменитом салоне.

С минуту никто не решался нарушить мертвую тишину. Затем старший плотник сказал:

— А в моей жизни самый ужасный случай произошел, когда флагман капитана Моргана, идя на полных парусах прямо на наш корабль, за кабельтов и за секунду до приказа нашего капитана открыть огонь всем бортом в двадцать пушек, вдруг загорелся и, подойдя к нам еще чуть ближе, взорвался!

— Это как? — спросило несколько голосов, и все повернули головы в сторону Тетю.

— Расскажите, расскажите, — кивнул головой Тетю. Старший плотник, пару раз покрепче затянувшись, швырнул сигару за борт и начал:

— Мы выследили Моргана, хотя и не успели помешать ему завладеть портом и разграбить город. Адмирал Санчес на линейном корабле — двадцать пушек по каждому борту, — во главе еще двух военных бригов закрыл выход из гавани фрегату, бригантине и шхуне пиратов. В это время Морган заперся в доме с одной из креольских красавиц…

— Любительницей острых ощущений, — добавил Тетю. — Опасность и тайна прельщают женщину порой гораздо сильнее, чем мужчину.

— Морган долго не открывал, хотя его старший помощник барабанил в дверь стулом. Как рассказывали, Морган распахнул наконец дверь и спросил: «Чего ты бесишься? Завидуешь?» Тот даже не стад ругаться, а заявил: «Я говорил вам, адмирал, что надо как можно быстрее увозить захваченное добро!» Морган махнул рукой и выругался: «Ты зачем мне помешал? Пошел бы выпил да нашел себе кралю!» Тут уж старший помощник закричал на Моргана; «Какую к черту кралю? Мы проворонили здесь дьявольский сюрприз!» «О чем ты? — спросил Морган. — Что за сюрприз?» Ни слова больше не говоря, помощник за руку потащил адмирала на балкон и указал на наши корабли, полностью закрывшие выход из гавани.

— Ты хочешь сказать, что вы захватили Моргана? — спросил Туэрто. — Такого не было!

— В том-то и дело! Наш адмирал послал на берег офицера с приказом Моргану безоговорочно сложить оружие и сдаться на милость победителя. Для Моргана это означало согласиться на верную смерть! Пират сообщил, что ответ даст утром, когда закончит свое любовное свидание. Вот как! А сам… сам всю ночь работал вместе с матросами. Они свезли на фрегат весь порох, что успели найти в городе, набили им судно, и на рассвете корабль направился к выходу из гавани. Мы приготовили трюмы для пиратов. Их было на палубе, как червей в гнилом мясе. Адмирал Санчес видел победу у себя в кармане! Но не тут-то было! Морган оказался умнее, и не он, а Санчес отправился на обед акулам. Наш адмирал приказал на расстоянии кабельтова дать устрашающий залп картечью. Но прежде на фрегате в нескольких местах одновременно вспыхнул пожар.

— Я так и подумал, — сказал только что подошедший Перес.

— Мы видели, как всего четыре пирата прыгнули за борт, остальные оказались мешками с соломой в шляпах. Все растерялись, и адмирал поздно отдал приказ. Наш корабль не успел отвернуть. Пиратский фрегат с ходу врезался в нас и взорвался. Я летел по воздуху, как подбитая птица. Не знал, где руки, а где ноги. Хорошо, упал в воду спиной. Когда пришел в себя, одна рука не работала, вокруг плавали обломки от двух кораблей. Я ухватился за разбитый фок-рей и с трудом добрался до берега. Из двухсот пятидесяти человек в живых осталось всего пятнадцать! — Старший плотник замолчал, но, почувствовав, что его сейчас спросят о главном, продолжил: — Оба брига, когда бригантина и шхуна направились из гавани, не приняли боя, поставили паруса и ушли.

— Морган был великим моряком! — сказал Перес.

— Настолько, — продолжил Тетю, — что, когда умер и был похоронен с почестями, положенными английскому адмиралу, земля не приняла его к себе и исторгла из своего чрева…

— Как это? — в один голос удивилось несколько человек.

— Я хорошо знаю историю этого самого удачливого и самого жестокого пирата. Ни англичанин Дрейк, ни француз Олонэ не идут с ним ни в какое сравнение. Морган был накрепко связан с дьяволом, одно упоминание его имени всегда приносит с собой беду. — Тетю умолк. Но тут со всех сторон посыпались просьбы отбросить суеверие и не лишать людей удовольствия, рассказать о Моргане подробнее. Теперь вокруг капитана Тетю собрались все, кто был свободен от вахты. — Я вас предупредил, Морган — это исчадие ада! За последствия я не ручаюсь…

Эти слова услышал Добрая Душа, который только что присоединился к собравшимся матросам.

— Чем хуже человек, тем больше сеет гадости! — боцман покачал головой, но останавливать рассказ не решился.

— Генри Джон Морган родился в шестьсот тридцать пятом году на земле Уэльса в крестьянской семье, жившей на самой границе между Англией и Шотландией. Еще подростком он отказался ходить за плугом и доить коров. Решив, что только море с его необъятными просторами способно дать ему полную свободу, он сделался юнгой, а потом матросом и под английским флагом прибыл на остров Барбадос. Там, однажды утром раскрыв глаза, он узнал, что капитан судна продал его в рабство местному поселенцу. С той же решимостью, с какой он оставил отчий дом, Генри прыгнул за борт и бежал с корабля прежде, чем покупатель пришел за ним. Морган укрылся на острове Тортуга, где в это время уже обосновались флибустьеры всех мастей. Они действовали в районе Больших и Малых Антильских островов. В среде наиболее отъявленных разбойников, которых когда-либо видел Новый Свет, Генри очень быстро нашел себя. Формально остров Тортуга принадлежал французской короне, но на самом деле там кто был сильнее, тот и оказывался прав. Пираты располагали неофициальным покровительством английского губернатора Ямайки сэра Томаса Медифорда. Этот просвещенный сэр был убежден, что только флибустьеры смогут обеспечить покой жителям Ямайки, которых тревожили нападения испанцев. Однако не это было главным. Медифорд за свое покровительство получал с пиратов весьма жирный куш.

— Он был верным слугой английского короля, — заметил старший бомбардир.

— Еще бы! Карл II с каждой одержанной флибустьерами победы получал солидную долю добычи и при этом как-то ухитрялся жить в добром мире с Испанией. Он был ловким правителем. Во всеуслышание король последними словами ругал сэра Томаса Медифорда, но почему-то с поста губернатора его не снимал! Испанский двор то и дело протестовал против действий Медифорда, а тот по-своему понимал политику Карла и, дружи король с Испанией или враждуй, постоянно оказывал всемерную поддержку антильским буканьерам. Генри Морган прекрасно использовал ситуацию. Сильный малый, с живым умом, душой, объятой честолюбием, дерзким характером, казалось, он создан для рисковых предприятий.

С капитанского мостика послышался голос старшего помощника:

— Слева по борту — мыс Сан-Антонио! — Но никто из слушавших Тетю матросов даже не глянул в сторону земли, и Тетю, испытывая в душе какую-то тяжесть, без особого желания продолжал:

— За год пребывания на Тортуге Морган вышел в лидеры. Его первым удачным делом был поход во главе ста семи пиратов через непроходимые джунгли до Вильи-де-Моса. Городок хорошо охранялся только с берега. Морган и его люди овладели пятью тысячами фунтов чистого золота и захватили в плен более трехсот пленных, чтобы продать их затем на невольничьем рынке. — Ветер крепчал, Девото приказал убрать ряд парусов. — Но прежде чем поделить добычу, а сделать это они должны были, конечно же, на Ямайке, в присутствии Медифорда, Моргану надо было провести довольно большой отряд людей через джунгли обратно. Выйдя к пустынному берегу, где были оставлены две небольшие шхуны, пираты их не обнаружили. Шхуны увело с собой испанское патрульное судно. Среди пиратов вспыхнул мятеж. Двух предводителей бунтарей Морган убил, остальные подчинились, тогда он приказал разбить лагерь. Силами пленных флибустьеры построили утлые суденышки и добрались до Ямайки.

— Справа по борту парусник! — доложил рулевой, и тут же марсовый по вантам помчался в бочку.

— Бригантина без опознавательных знаков!

Услышав это сообщение, матросы кинулись к борту.

— По местам! — скомандовал Добрая Душа.

В это время Педро находился в своей каюте и спокойно читал комедию модной мексиканской поэтессы, монахини Хуаны Иннес де ла Крус «Любовь — большая путаница». Корабли, шедшие встречным курсом, быстро сближались. «Каталина» несла на клотике цвета Испании. Как только капитан появился на мостике, по фок-мачте побежали вверх несколько флажков: «Каталина» запрашивала принадлежность судна. На флагштоке бригантины незамедлительно развернулся черный флаг, и тут же под клотиком фок-мачты заполоскал ярко-красный вымпел, означавший, что корабль находится в состоянии постоянного боя против любого флага. Над носом бригантины вспыхнули одно за другим два молочных облачка, и ядра шлепнулись в полукабельтове от правого борта «Каталины». Пиратское судно приказывало лечь в дрейф, что означало сдаться на милость победителя.

— Все наверх! По местам! Приготовиться к бою! — прокричал де ла Крус, и от кормы до носа, под звонкую дудку боцмана, по палубе «Каталины» затопали десятки быстрых ног.

На мостик поднялись Тетю, Медико и королевский нотариус. Последний, с побелевшим от страха лицом, еле слышно произнес:

— Капитан де ла Крус, у вас нет патента.

— Я знаю, милейший нотариус. После того как вы убедитесь, что «Каталина» ответила на нападение, а не первая начала бой, попрошу вас спуститься в каюту — И де ла Крус приказал старшему бомбардиру: — Приготовиться залпами каждого борта по рангоуту! По моей команде! Судно не топить!

— Пойду готовить абордажную команду! — оживился Девото.

— Не спеши, Андрес! Вот чего мы с тобой не могли предвидеть! Наши руки связаны!

И тут же марсовый доложил:

— Встречным курсом вижу второе судно! Это бриг, капитан!

— Они в паре, де ла Крус, — сказал Тетю. — Положение осложняется!

— А если он преследует бригантину? — спросил капитан, зная наверняка, что это не так.

— Но тогда, увидев нас, она тут же бы отвалила!

Вновь прозвучали выстрелы, приказывавшие «Каталине» лечь в дрейф и не оказывать сопротивления.

— Сеньор нотариус, имейте в виду, юридически мы уже в положении обороняющихся. Но поскольку они вдвое сильнее, да будет позволительно нам нанести первый удар, — сказал де ла Крус.

— Это англичане! — заявил нотариус. — Как только шпион мог сообщить им, где мы находимся?

— Как мог французский консул предположить, что такой человек, как вы, обнаружит английского шпиона? — молвил капитан.

— Бриг несет голландский флаг и красный вымпел! — сообщил марсовый.

— Нидерланды тоже находятся в состоянии войны с Филиппом Пятым! Так что, сеньор нотариус, прошу вас в каюту! И ты, Хуан, спустись вместе с ним. — Де ла Крус глянул на Тетю и Девото, перекрестился и стал к штурвалу на место рулевого.

«Каталина» быстро поменяла паруса и резко завалилась направо. Она шла наперерез пиратской бригантине, чтобы для первого залпа артиллерийских орудий открыть свой левый борт. Капитан пиратов понял маневр — испанское судно шло в атаку, — и произвел залп из семи орудий штирборта. Два ядра попали в цель. Одно продырявило нижний фор-марсель, а другое угодило в офицерскую каюту.

— Левым бортом по рангоуту, залпом, огонь! — скомандовал де ла Крус, и тут же «Каталина» содрогнулась всем корпусом.

Капитан отдал приказ парусным командам и что было сил завертел штурвал, меняя курс судна на противоположный. Пират стал отваливать влево.

— Ура! Струсил! — крикнул Тетю, который знал, что, будь капитан пиратского судна опытнее и храбрее, он положил бы свою бригантину резко «право на борт», и «Каталина» не смогла бы использовать орудия своего штирборта. А тут не прошло и двух минут, как корабли оказались на расстоянии менее чем в кабельтове, и Перес произвел второй залп. Капитан видел, что в сторону противника полетели какие-то странные ядра. Однако если залп Туэрто можно было считать удачным, то второй залп, полностью угодивший в верхнюю часть рангоута, снес у фок-мачты фор-бом-брамсель и фор-брамсель, а у грот-мачты сбил грот-топсель.

Бригантина пиратов сразу потеряла скорость. Де ла Крус совершил поворот оверштаг, быстро приближался бриг, и бригантина, продолжая стрелять, шла на сближение.

— Он потерял разум! Идет на абордаж! — Девото с азартом потер руки и хотел было сбежать на палубу к своей команде, но услышал голос капитана:

— Отставить, Девото! Бомбардиры, беглыми залпами бомбард-шрапнелью по рангоуту и команде противника! Пли!

На мостике появился Добрая Душа.

— Капитан, к сожалению, первое ядро бригантины попало в цель! Убит нотариус! Медико в лазарете оказывает помощь раненым.

На «Каталину» вместе с ядрами обрушилась шрапнель. Рулевой схватился за плечо, которое тут же окрасилось кармином. От грот-мачты к лазарету пробежал подшкипер, прижимая обе руки к животу.

— Боцман, примите команду грот-мачтой! — распорядился де ла Крус и увидел, как действует картечь бомбард «Каталины». Картечь состояла большей частью из медных и латунных гвоздей и наносила страшные рваные раны. Пираты валились на палубу, извиваясь от боли.

До наступления темноты оставалось не более часа. Высоко в небе стайкой лебедей плыли перистые облака — предвестники непогоды. А вокруг Педро лилась чужая кровь, порох и свинец уносили жизни людей.

Вражеское ядро снова попало в цель. С треском, перекрывшим гул боя, надломилась верхняя часть грот-мачты у грот-степс-ванты. Она увлекла за собой пробитый уже в нескольких местах грот-топсель.

— У пирата снесли бом-кливер и кливер, капитан! Разбит и фор-бом-рей, — сообщил Девото.

Это означало, что «Каталина» обрела преимущество в маневренности. Она развернулась быстрее бригантины, стала настигать ее, и капитан увидел, как Перес, несмотря на свою мощную комплекцию, проворно, словно пантера, помчался к орудиям на баке. Командир бомбардиров прицелился и, как только с кормы пиратского судна раздался выстрел, поднес свой фитиль к запалу. Одно вражеское ядро пролетело мимо, другое пробило грот-стень-стаксель. Зато ядро, пущенное Пересом, угодило прямо в кормовую пушку противника. В это время командир второй носовой пушки привел ее в боевую готовность. Перес подскочил к ней, навел и таким же метким выстрелом вывел из строя последнее угонное орудие пирата. Бригантина медленно обнажала бок с явной целью дать залп по «Каталине».

Де ла Крус переставил паруса и решительно положил штурвал на правый борт, предоставляя возможность батарее Туэрто сделать прицельные выстрелы. Они были удачными. Вниз, на палубу и за борт пиратского судна, полетели обрывки парусов, тросов, обломки вант и реев. Были сбиты черный флаг и ярко-красный вымпел.

С палубы «Каталины» послышался торжествующий боевой клич, но его тут же оборвал залп трех погонных орудий вражеского брига, подходившего к месту боя на всех парусах. Ядро дальнобойной кулеврины упало в воду всего в двадцати футах от кормы, обдав брызгами флаг Испании.

— Спеши, Педро! — торопил капитана Тетю.

— Педро, надо пускать бригантину на дно! — прокричал Девото. — Чего тянешь?

Де ла Крус удивился самому себе. В пылу боя он как-то не сообразил, что ситуация давно требовала более радикальных действий: надо было не обезоруживать бригантину, лишая хода, а бесповоротно вывести ее из боя.

— Пустить ко дну вражеское судно! — опомнился капитан и тут же отдал приказ переставить паруса.

Второй залп угонных пушек брига был точнее. Одно из ядер разнесло камбуз, но «Каталина» уже ходко приближалась к бригантине, пытавшейся развернуться. У ватерлинии «Каталины» откинулась крышка скрытого порта, из него полыхнул огонь: из жерла мортиры вылетело тяжелое ядро. Звука выстрела не было слышно, он слился с залпом орудий правого борта. Неведомая сила, словно исходившая из бездны моря, подбросила бригантину на волнах и в воздух полетели люди, куски дерева, парусина железо.

Однако и на «Каталине» послышался крик второго боцмана:

— Пламя из порта последнего орудия по левому борту! Пожар!

Добрая Душа, увлекая за собой группу матросов, помчался на палубу артиллеристов. За ними последовал Девото. Приблизившийся бриг стрелял из угонных пушек раскаленными ядрами и уже разворачивался, чтобы начать стрельбу из главных орудий, которые он имел по четырнадцати с каждого борта. По всей видимости, и состав экипажа на бриге превосходил числом команду «Каталины». Но в этот миг пиратская бригантина задрала нос и, повернувшись градусов на восемьдесят, завалилась на левый борт, стряхивая убитых, раненых и живых пиратов. С палубы брига донеслись истошные крики ярости, а де ла Крус посмотрел на свои паруса, на оставшиеся еще флажки, которыми «Каталина» запрашивала принадлежность бригантины, определил точное направление ветра, отдал команду матросам и повел «Каталину» так, чтобы бриг последовал за ней.

Скрытый смысл маневра первым оценил Тетю.

— Magnifique, Pierre! [46] — прокричал Поль Эли. — Артиллеристы успеют погасить пожар и будут готовы! Отлично! Умница!

Капитан брига разгадал эту хитрость, когда уже было слишком поздно. Бриг вышел из-под ветра. Прямые паруса на обеих его мачтах обстенились — плотно облепили такелаж. Бриг стал заметно терять скорость, чем не преминул воспользоваться де ла Крус, он зычно крикнул:

— Ведьма из Бордо ему в печенку! — схватил рупор и: — Право руля!

Тут Тетю попросил передать ему штурвал «Каталины».

Де ла Крус прокричал:

— Правым бортом, прицельный огонь по мачтам! Снести рангоут!

Залп сразу пришелся в цель. Чтобы ударить по «Каталине», ставшей правым бортом перпендикулярно носу брига, он должен был лечь с ней на одинаковый курс. Но как только бриг повернулся бортом, «Каталина» резко взяла влево, подставила корму, а затем, быстро развернувшись, сама пристроилась почти к корме брига, оказавшегося очень уж неповоротливым. Де ла Крус радовался тому, как точно исполняют матросы его команды. Он сказал об этом Тетю, но тот с таким азартом управлял «Каталиной», что ничего не услышал.

Залп левым бортом был менее удачен: на меткости сказалось увеличившееся между судами расстояние. Однако вслед за третьим залпом палубу вновь огласило громогласное «Ура!». Один из зарядов из спаренных ядер, очевидно, угодил в самое основание грот-мачты брига. Она с треском повалилась на левый борт, которым бриг тут же стал зачерпывать воду.

Де ла Крус отдавал команды. Тетю заработал штурвалом. «Каталина» выходила из боя, теперь капитан направил ее бушприт строго на восток.

Девото и Добрая Душа давно справились с пожаром и поднялись на капитанский мостик. Туда же чуть позже, отирая марлей окровавленные руки, пришел и Медико. Тетю встретил их, не скрывая своей гордости за де ла Круса.

— Почему ты и его не пустил ко дну? — спросил с горечью в голосе Девото, и капитану показалось, что перед ним стоит прежний озлобленный испанец, который ненавидит все и вся, жаждущий чьей-то смерти.

— Надо ведь, милый Андрес, чтобы кто-то мог рассказать остальным, что появилась «Каталина» и что мы с тобой умеем сражаться.

Девото потупился, сквозь смуглую кожу проступила краска стыда, он с жаром схватил руку де ла Круса, затряс ее.

Педро обнял Девото. Затем обратился к Хуану:

— Сколько мы потеряли людей?

— В лазарете тринадцать человек, четверо из них в тяжелом состоянии. Пятеро убиты, в том числе нотариус и подшкипер. Мы еще легко отделались! — и Хуан повысил голос, чтобы его могли услышать даже на палубе: — Тетю предупреждал! С Морганом надо быть осторожнее!

— Однако… хороший урок! — сказал де ла Крус.

— Мы куда сейчас, капитан? — спросил Добрая Душа.

— В Тринидад! — ответил де ла Крус.

— Бросьте мои внутренности акулам, если вы правы, капитан!

— Что ты имеешь в виду? — не понял де ла Крус.

— С вашего разрешения, мы утро встретим у знакомой мне бухты острова Пинос. Там тихо и рядом нужный лес! Пока «Каталина» в таком состоянии, приходить на ней в Тринидад нельзя!

Де ла Крус видел, что Тетю и Девото согласны с боцманом.

— Ты прав, боцман! А кто поведет «Каталину»? Там много отмелей и рифов!

— Добрая Душа, с вашего разрешения. Будьте спокойны!

— Но ты же ранен! — капитан только сейчас увидел, что рубаха на левом боку Доброй Души была разорвана и тело покрыто сплошной красной коркой.

— Обожжены и руки, и лицо, — добавил Медико. — В лазарет!

— Только вперед ногами! Или когда «Каталина» войдет завтра утром в залив Солдата на острове Пинос.

                                                                            Глава 12 ТРИНИДАД

Звезды быстро исчезали с небосклона. На рассвете стало ясно, что Добрая Душа оставил справа мыс Франсес и привел «Каталину» к заливу, который хорошо знал.

Остров Пинос, что означает «Сосны», был открыт Христофором Колумбом в 1494 году и поначалу получил имя Эвангелиста. На карте он имеет вид жирной запятой, а жителям Кубы видится экипажем-двуколкой «китрин» с откидным кованым верхом.

К западному берегу Пиноса, в центре которого был расположен живописный залив Солдата, стекали речушки. Все они брали начало в отрогах горной цепи Де-ла-Эсперанса, покрытой густыми лесами из ценнейших пород деревьев. Помимо тропических, карибских и королевских сосен там в изобилии росли кедр, кебрачо, гуасима, сабику, красное дерево каоба и, что было особенно важно для экипажа «Каталины», акана, дагаме и гваяковое Дерево. Их самая твердая в мире древесина вместе с негниющим деревом хики отлично годилась для нужд «Каталины».

В предгорье лес был богат плодами гуанабана, агуакате, чиримойи, гуаябы, анона и агре — дикого винограда. Кокосовые пальмы, круглый год поившие молоком охотников и путешественников, тянулись вдоль песчаных пляжей.

Де ла Крус приказал боцману свистать всех наверх. Предстояло совершить печальный ритуал погребения погибших моряков: предать их тела морской пучине. Останки нотариуса покоились в цинковом гробу — одном из пяти, прихваченных на всякий случай Доброй Душой. На недоуменный вопрос де ла Круса, зачем на борт поднимают гробы, боцман ответил, будто есть такая примета — они нужны для того, чтобы отвести от капитана и его друзей смерть.

Как только «Каталина» вошла в залив и стала на оба якоря менее чем в кабельтове от белоснежного пляжа, Педро велел спускать шлюпки на воду. Де ла Крус с друзьями расположился в первой лодке, в остальных четырех разместились Перес, шкипер, плотники и несколько матросов. Добрая Душа не пожелал высадиться на берег — ему необходимо было поспать.

Плотники и матросы отправились в лес — за древесиной, а остальные решили полакомиться кокосовым молоком и отдохнуть в тени пальм. Сбитые орехи они тут же вскрывали ножами и саблями. Прозрачная жидкость брызгала фонтанчиком, и моряки со смехом и шутками проворно от них увертывались. Кисловато-сладкое молоко пили, как из огромного круглого рога, который можно передавать из рук в руки, но нельзя поставить. Так, наслаждаясь приятным напитком, веселая компания отправилась к руслу речки, где было больше тени. Для последнего месяца в году погода стояла чересчур теплая.

Тишина и покой царили по обе стороны реки. По песчаной косе и по берегу стайками гуляла разнообразная водоплавающая дичь — признак отсутствия людей. На отмели дремали крокодилы: из воды торчали широкие ноздри и полуприкрытые глаза, виднелись спины, защищенные твердым панцирем.

Де ла Крус снял шляпу, расстегнул пряжку портупеи, положил шпагу рядом и сбросил камзол. Его примеру последовали остальные. Перес даже разулся и выставил широкие раструбы твердых ботфорт под палящее солнце. Все уставились на могучие голые ноги старшего бомбардира. Де ла Крус произнес:

— Вы, милейший, попросили бы Медико вам Помочь.

— А что такое?

— У него наверняка есть в запасе какая-нибудь дьявольская мазь, которая в два счета сведет мозоли с ваших ног.

Перес посмотрел на свои стопы и медленно перевел взгляд на капитана.

— Зайдите, непременно зайдите в лазарет, Перес Барроте! — подхватил Медико. — Только без ваших ядер, я смотрю сейчас на вас, а вижу нотариуса за миг до того, как грудь его разнесла одна из подобных игрушек. Я повидал крови и смертей, смею заверить, но от такой картинки не скоро оправишься…

— Могло быть и хуже, Медико, — сказал Перес, переводя пристальный взгляд с капитана на хирурга. — Нам еще повезло! Спасибо капитану! Пираты не щадят тех, кто не сдался. Наставник мой плавал с Морганом, брал с ним Панаму…

При слове «Морган» Тетю хотел было запротестовать, но Педро быстро положил руку ему на плечо.

Перес не заметил реакции Тетю и продолжал:

— …у них было тридцать семь кораблей и две тысячи душ, проклятых небом. Они разграбили город и сожгли его дотла. Понадобилось сто семьдесят пять ослов, чтобы перевезти награбленное: золото, серебро, драгоценности и всякие товары. Но не в этом суть! Пираты порубили всех, кто оказывал сопротивление! Больше шестисот пленников взяли в рабство, переправили на Коровий остров и распродали, как скотину.

— Вы были пиратом, Перес Барроте? — спросил де ла Крус.

— Нет, им был мой наставник… у меня с ними свои счеты. Нам не ходить по одной земле.

— Вы не все рассказали, Перес Барроте, — вмешался Тетю, видимо, ревниво относившийся к историям о Моргане, — а могли бы… В том походе, когда пираты уже разграбили город, правая рука Моргана — не помню, как его звали — нашел у одного жителя спрятанную золотую иглу. Беднягу стали пытать, требуя остальные драгоценности, а у него их не было и не могло быть. Дело в том, что иглу он нашел и припрятал на черный день.

— Иглу нельзя было брать, дурная примета, — вставил шкипер.

— Верно! — подтвердил Тетю. — Никто не пожелал слушать объяснений. Бедняге отсекли руки, а потом помощник Моргана на глазах будущего английского адмирала сам накинул петлю на голову испанца чуть повыше бровей, вот тут, да так ее стянул, что у несчастного глаза вывалились из орбит. Но доблестным джентльменам этого показалось мало, беднягу привязали за мужское достоинство и подвесили над землей. Парень потерял сознание. Ему отрезали нос и уши, проткнули тело пикой.

Бартоло не выдержал, поднялся, вопросительно заглянул в глаза де ла Крусу и, получив молчаливое согласие, отправился в ближайшие заросли.

— Бывало и поинтереснее, — усмехнулся Девото, поддерживая разговор. — Английский пират Белл захватил как-то испанского торговца. На корабле не оказалось даже пистолета. Несмотря на это, Белл приказал перерезать большую часть команды, а тела бросить за борт. На этом судне, направлявшемся из Маракайбо в Веракрус, должен был плыть и я. Спасибо Всевышнему, меня там не было. Среди пассажиров был некий идальго по имени, как сейчас помню, Хуан де Касас — мы вместе с ним вносили капитану плату за проезд. Пират Белл заставил идальго и еще нескольких испанцев поддерживать чистоту на пиратской шхуне. Однажды их подняли рано утром драить палубу. Хуана де Касаса трепала желтая лихорадка, он весь горел и не мог выйти на работу. Узнав об этом, Белл приказал доставить больного на палубу, пообещал дать ему хорошее лекарство. Что бы вы думали? Не гадайте! Брезгливый англичанин Белл развел в воде свой собственный кал и влил в идальго две квартовые кружки. У бедняги открылась рвота, да такая, что ее ничем нельзя было остановить. Де Касас стал прощаться с жизнью, но, черт возьми, здесь Всевышний пришел ему на помощь. Рвота остановилась, и приступ лихорадки тут же закончился, спала и температура. Выходит, мерзавец открыл новое лекарство! Слышишь, Медико? Как тебе нравится этот англичанин?

— При чем тут «англичанин», Андрес? Не настаивай на этом слове, не надо обобщать, — сказал де ла Крус. — Этот Белл — сущий скот. Однако среди испанцев и французов разве мы не встречали таких людей?

— С тех пор Белл, — продолжал Девото, — приказывал давать это лекарство каждому пленному, у которого поднималась температура!

— Прошу вас, сеньор Девото, не надо больше об этом, — неожиданно попросил старший бомбардир, — уж очень мерзко на душе…

Де ла Крус, все это время пристально наблюдавший за Пересом, однако, не внял его просьбе:

— Пират, конечно, воплощение всего самого гадкого. Однако смелости, выдумки, находчивости пиратам не занимать. Вот пример, для меня еще никем не превзойденный! Когда французы не были дружны с испанцами, совсем недавно, в этих водах одним из самых отчаянных пиратов, как вы знаете, считался Пьер ле Гран. Уже на склоне лет, потеряв в бою бриг, он чудом спасся. Был близок берег, и наступила ночь. Из ста двадцати его головорезов осталось всего десять. Они вышли к поселению, раздобыли двухмачтовый баркас — суденышко всего в четыре боевых жерла. На этой самой посудине, наняв матросов, ле Гран встретился с испанским галеоном, имевшим пятьдесят четыре пушки. Что бы вы думали? Галеон шел, словно лев по саванне, ничего вокруг не замечая. Было это под вечер у мыса Фибрум, что на западе острова Санто-Доминго [47]. Ле Гран вмиг оценил обстановку и приказал идти на абордаж. Из двадцати восьми человек, составлявших всю его команду, зароптали новички. Они уверяли, что им ни в жизнь не одолеть такого противника. Тогда Ле Гран позвал хирурга и велел ему вспороть днище их баркаса.

— Поступил прямо как Ганнибал, сжегший свои корабли, — заметил Девото.

— По-моему, даже более дерзко, — сказал де ла Крус. — Горстка смельчаков: в одной руке сабля, в другой — пистолет, — они влетают на палубу галеона, мчатся на корму, врываются в кают-компанию, где капитан безмятежно играет в карты с вице-адмиралом…

— Вот это да!.. — сказал шкипер.

— Мало того, кают-компания полна офицеров, которые тоже режутся в карты!

— И что же? — с явным интересом спросил Девото.

— А вот что! — продолжал де ла Крус. — Испанцы не успели ахнуть, как к груди каждого из них был приставлен пистолет. Они просто утратили дар речи.

— Когда испанец занят картами или дамой, он не вояка, — задумчиво произнес шкипер, сам испанец из Гаваны.

Слушатели засмеялись.

— Но это еще не все, — продолжал де ла Крус — Остальные пираты бросились в рукопашную, быстро справились с охраной, захватили Санта-Барбару [48] и арсенал. Тогда и пришел конец делу. Испанцы сдались на милость победителей. Я всегда придерживался мнения, что смелость и отвага в состоянии одолеть любую силу.

— Но как же пиратам удалось застать врасплох боевой галеон?! — спросил Медико, явно потрясенный услышанным, и с досадой швырнул в кусты пустой орех.

— В том-то и дело, — усмехнулся де ла Крус, — надо знать характер самонадеянного испанца. Конечно, вахтенный заметил баркас и тотчас доложил капитану. Но на борту же был вице-адмирал! Что мог сказать испанец, красуясь перед вельможей? Он небрежно выслушал вахтенного и заявил: «Я и не подумаю пугаться, будь то хоть пиратский бриг!» Испанский характер…

— Не нажимайте на слово «испанский», де ла Крус, — с иронией попросил Девото.

— Ну уж нет! — ответил капитан. — Напыщенность — чисто испанская черта, и это единственное, что мне в них не нравится.

— Чем же закончилась эта история? — Тетю деликатно постарался остановить разгоравшийся спор. — Я что-то не слышал о ней.

— Слава богу, благополучно, — сказал де ла Крус. — Пьер ле Гран оставил вице-адмирала и капитана заложниками, отобрал десяток матросов, пожелавших уйти с ним во Францию, остальных высадил неподалеку от испанского селения, поставил полные паруса, направил бушприт курсом на Ла-Манш и пошел в свой родной Дьеп. Там он распродал добычу, сбыл корабль, отпустил на волю капитана с вице-адмиралом и сделался солидным землевладельцем. Больше ле Гран в Америку не возвращался.

Де ла Крус смолк. Молчали и все остальные, разом всеми овладела усталость, и тишина вокруг стала гнетущей. Незаметно из виду пропали птицы и крокодилы, слух не улавливал ни малейшего звука. Воздух, до краев наполненный липкой влагой, затруднял дыхание. Поникли листья, ветки деревьев повисли, словно лишенные жизни руки.

Из-за зеленой стены, похожей теперь на театральную декорацию, появился Бартоло. Обливаясь потом, он тащил рубаху, стянутую узлом у воротника. В импровизированном мешке было полно плодов чиримойи.

Чиримойя подоспела вовремя, люди зашевелились и взялись за работу. Шершавая зеленая шкурка легко разрывалась, обнажая ярко-белую ароматную мякоть, полную черных семян. Кисло-сладкий плод приятно освежал. Казалось, было не до разговоров, но шкипер так не считал:

— Я знаю другой случай, — многозначительно произнес он. — Послушайте. Тоже про смелость и находчивость. Пират Эль Олоиэ…

— Жан-Давид Но, уроженец Франции, — живо подхватил Тетю, — по прозвищу Олонэ…

Но шкипер не позволил себя прервать:

— Так вот однажды Олонэ со своими людьми атаковал укрепленный форт на мексиканском берегу. Ему не повезло, защитники сопротивлялись стойко и отбили атаку пиратов. Сражались они беспощадно. Часть пиратов полегла, а остальные разбежались. Олонэ спасся хитростью: вымазался чужой кровью да и улегся среди убитых. Наши солдаты его ощупали, помяли, кто-то даже пнул ногой в живот. Вроде мертвый. Здорово он всех разыграл. Потом снял одежду с убитого солдата, переоделся и пришел в город Кампече. Там он свел дружбу с семьей свободных негров. И они помогли ему добраться до Тартуги. Хитрый был.

— Я убежден, что хитрость никогда не заменит ум, — подхватил Тетю. — Всегда на хитреца найдется хитрец, еще более ловкий. Знаете, как закончил свою жизнь Олонэ?

— Нет, этого я не знаю, — ответил шкипер.

— Так вот, — назидательно сказал Тетю, — этот ловкий пират оказался в желудке вождя индейцев племени антропофагов у мыса Грасиас-а-Дьос. Индейцы напали на судно Олонэ ночью, когда их никто не ждал, перебили вахту и спавших пиратов. Ну а дальше каждый из вас сам может представить, как каннибалы ими пообедали…

Никто, однако, представлять себе этого не стал, потому как все одновременно уставились на обнаженные ноги Переса: густые волосы вытянулись в струнку. Зрелище это настолько заворожило моряков, что никто из них даже не заметил, как от «Каталины» отчалила и направилась к берегу шлюпка. Добрая Душа с носа жестами призывал капитана, но тщетно. Еще не спрыгнув на землю, боцман зычно заорал:

— Сто чертей в одной бочке рома, капитан, скоро быть сильной грозе! Здесь ураганы налетают так же быстро, как комар садится на нос.

— Люди еще не вернулись из леса, боцман, — пояснил де ла Крус. — Нельзя же их бросить!

— Здесь ураган налетает внезапно. Он свиреп и страшен!

— Знаю! Погляди, — и капитан ткнул пальцем в сторону Переса, чьи ноги походили на ощетинившегося дикобраза.

— Да, капитан. Это первейший признак!

— Мы подождем еще час.

Шкипер, люди которого ушли в лес, забеспокоился:

— А если они через час не вернутся?

— Тогда придем за ними завтра!

— Бросьте мои внутренности на корм крокодилам, если мой капитан не знает своего дела! — вскричал Добрая Душа. — Только…

— Останусь я, боцман, — решительно заявил Девото. — Я их подожду, а пока на всякий случай давайте искать укрытие.

— Оно есть, сеньор Девото! Еще какое! Пещера в четверти часа ходьбы отсюда. Пол, когда я был там в последний раз, был устлан сухими водорослями. Ни дождь, ни ветер туда не проникнут.

— Отлично! — сказал Девото и обратился к де ла Крусу: — Педро, мы с боцманом пойдем осмотрим его гостиницу.

Де ла Крус предложил:

— Пусть и Бартоло посмотрит на нее!

— Отчего же? Охотно. За мной, Бартоло!

В скором времени они вернулись, де ла Крус посмотрел на часы, потом на небо. В его восточной части уже собирались облака. Очень скоро они сложатся в тучу и появится ветер.

— Мы уходим, Андрес. Ты останешься без провизии. У плотников ее тоже нет.

— Ничего! До урагана еще есть время, кругом столько фруктов. Утром увидимся, — сказал Девото и, чуть подумав, добавил: — Если не съедят индейцы и… если вы вернетесь.

— Ты сомневаешься?

— Я не самоубийца. Шучу! Жду вас!

— Капитан, позвольте остаться со старшим помощником? — неожиданно попросил Перес.

— Вы испугались шторма в море? — де ла Крус удивился.

— Мои ядра сейчас нужнее здесь!

Душа каждого, кто слышал эти слова, наполнилась гордостью.

— Девото, а как вышло, что вас не оказалось на корабле, который шел из Маракайбо в Веракрус, ну, на том, что захватил англичанин Белл?

За Девото ответил Тетю:

— Скажу как француз, в этом деле наверняка была замешана женщина!

Меж тем по еще недавно мертвой поверхности залива побежала рябь, словно кто-то прошелся по воде огромным рашпилем. Сильный порыв ветра сорвал с де ла Круса шляпу, и он с трудом успел поймать ее. Ветер, предвестник тропической грозы, принес с собой прохладу, листва на деревьях встрепенулась и торопливо зашелестела, оповещая все живое о приближающейся опасности.

Четыре шлюпки были поспешно оттащены к пальмам и перевернуты килями вверх. В пятую сели на весла боцман, Бартоло, шкипер и де ла Крус. Тетю расположился на носу, Медико — на корме. Гребцы налегли на весла, и второй порыв ветра, более влажный и сильный, догнал шлюпку уже у борта «Каталины». Истошно кричали запоздалые чайки, спеша найти укрытие от непогоды.

Третий порыв ветра просвистел в снастях «Каталины», по палубе корабля уже разбегались матросы. Они торопились исполнить приказы капитана. Стремительный поток воздуха брызнул первыми крупными каплями, и вдали зарокотали отдаленные раскаты невидимой еще грозы. Восточную половину неба плотно обложила темная масса туч, и фронт их неумолимо двигался на залив.

«Каталина» поспешно подняла якоря и помчалась к выходу из залива, чтобы успеть до шторма оставить позади мыс Франсес и выйти в открытое море. Однако небо расстроило расчеты капитана. Его полностью затянуло тучами, и тьма мгновенно окутала все вокруг. Израненной «Каталине» предстояло принять и выдержать еще более тяжкий бой, чем битва с пиратами, — с ураганом. Опытные моряки хорошо управляли судном, они знали, что могут выиграть это сражение только в открытом море. Иначе корабль непременно сорвало бы с якорей и выбросило на берег, а то и того хуже — разбушевавшаяся стихия посадила бы его на коралловые рифы. Одному богу дано было знать, кто из команды в этом случае остался бы в живых.

Когда день, несмотря на двенадцать часов пополудни, окончательно превратился в ночь, небо над «Каталиной» раскололось. На палубу сплошной стеной рухнула вода. Молнии наотмашь хлестали корабль, словно ураган превратился в чудовищного исполина с огненной плетью в руках. Удары грома слились в непрекращающийся гул, сила которого порой достигала уровня, невыносимого для барабанных перепонок человека.

Поднялась гигантская волна. Она била в бок «Каталине» и могла опрокинуть корабль. Паруса, поднятые в помощь рулю, чтобы он не сломался, срывало, разносило в куски; лоскуты же полоскались мощным ветром и таяли на глазах. Де ла Крус находился подле штурвала. Рулевые сменялись каждые полчаса. Боцман носился с места на место и поспевал всюду. Он был там, где видел опасность. Де ла Крус тревожился за Добрую Душу. Несмотря на вовремя растянутые леера, его легко могло смыть за борт. Когда «Каталина» брала очередную волну, по палубе, от носа до кормы, прокатывалась многотонная масса воды, и де ла Крус с благодарностью поминал французских корабелов, превосходно построивших «Каталину». Как всякий моряк, он был суеверен, потому гнал от себя гнетущие мысли. «Каталина» же с упорством стоика раз за разом успешно побеждала очередной вал, рушившийся на нее, и упрямо выныривала из беснующейся разъяренной пучины.

Пик наступил, когда, перекрывая рев шторма, на палубе раздался чей-то истошный крик:

— Брешь в кильсоне! [49] Воды по колено! Братцы, дуй к боцману! На помощь!

Добрая Душа только что вернулся на мостик. Капитан видел, что ладони его покрыты кровью. Однако, не мешкая ни секунды, боцман заорал:

— Кто свободен, за мной в трюм!

— Бартоло, помоги! — попросил де ла Крус.

Черная скала — так успели прозвать негра матросы «Каталины» — неотступно стоял за спиной капитана.

— Пожарные помпы в трюм! — гремел боцман, и отрывистые слова команды скорее угадывались матросами, нежели были слышны.

Через час капитану доложили, что брешь удалось заделать и вода откачивается. Команда «Каталины» изрядно выбилась из сил. Тетю уже был не в состоянии держаться на ногах, и Медико отвел его в каюту. Однако, к счастью, ураган прекратился так же внезапно, как и налетел. Стремительный ветер, только что внушавший ужас, последним порывом разорвал низкий черный полог, и в небесную расщелину выглянула луна. Слабый свет луны принес успокоение команде корабля, он коснулся радостных лиц и засвидетельствовал, сколь мучительны были эти несколько часов непроглядного мрака и адской борьбы. Лица осунулись и пожелтели. Перемешиваясь с последними каплями дождя, по ним сбегал пот.

На небе показались звезды, и де ла Крус легко определил, куда нужно направить корабль. «Каталина» поставила уцелевшие паруса и пошла к острову Пинос. Ветер сменил не только силу, но и направление, благо теперь он был попутный.

Чтобы залечить раны, нанесенные первым боем и первым ураганом, потребовалась целая неделя «Каталина» выдержала испытания и вышла победительницей. Де ла Крус был доволен командой, которая, в свою очередь, прониклась искренним уважением к капитану. Матросы прямо говорили отныне: «С таким капитаном только и плавать!»

В ночь перед отплытием Добрая Душа отправился на берег, чтобы вместе с пятнадцатью отобранными матросами запастись провизией. Де ла Крус полагал, что речь идет о фруктах. Каково же было изумление капитана и старшего помощника, когда с рассветом к борту «Каталины» подошли четыре шлюпки, полные не только фруктами, но и морскими черепахами.

— Боцман, хвалю за заботу о команде, но зачем нам столько черепах? — спросил де ла Крус. — Корабль — не место для морских животных!

— Как вы сказали, капитан? Клянусь, вы не правы. Вам известно, что морская черепаха может жить без пищи сто пятьдесят дней?

Де ла Крус с иронией посмотрел на боцмана.

— Конечно, в Тринидаде мы запасемся вяленым мясом. Это конечно! Но свежатинка-то лучше? Сто пятьдесят дней без пищи! А человек и трех не проживет. Вы согласны? — И, не ожидая ответа, удовлетворенно подытожил: — Да и потом, разбей меня паралич, если мясо здешних черепах уступит говядине!

— Довольно шутить, боцман, — произнес Девото, вместе с Тетю и Коко слышавший весь диалог от начала до конца. — Пора сниматься!

— Мигом, сеньор Андрес! — согласился Добрая Душа. — Они никому не будут мешать. Для них припасено свободное место… Поторапливайтесь! — прикрикнул он на матросов и обратился к де ла Крусу: — Зато, тысяча акул, каждый, думая о такой пище, будет куда проворнее исполнять приказы господина Девото.

— Мало верится, — скептически отозвался старший помощник.

— Вы не правы, сеньор Девото, — тихо сказал переполненный радостью Коко. — Мясо здешних кагуам, то есть зеленых суповых черепах, и свежее, и соленое не уступает говядине. Это уж вы поверьте мне!

— Ну уж!

— Скоро поверишь, — в свою очередь заявил Тетю. — Очень скоро! Но, чтобы быть предельно точным, скажу, говядина вкуснее, но не так питательна! Человек, съевший черепахового мяса, способен на многое. И потом, действительно, с этими животными на борту можно плавать по сотне дней, не заходя за провиантом в порт.

Через четверть часа, убедившись, что Коко накормил всех положенным завтраком, де ла Крус отдал команду:

— Все наверх, снимаемся с якоря! Поставить паруса!

Утро играло сочными красками, не смешивая цветов, где синий был поверхностью моря, красный — землей, зеленый — густой растительностью и голубой — безоблачным небом. Ветер тянул с суши, но скоро береговой бриз сменился морским, попутным для «Каталины». Она легко выбрала якоря, развернулась и уверенно направилась к устью. Когда узкий проход в залив остался позади, на мостик поднялся Добрая Душа.

— Мой капитан, позволено будет боцману дать вам совет? — И, получив молчаливое согласие, пояснил: — Нам лучше идти в Тринидад севером. После Тринидада можно будет ходить и югом. Не ровен час, нагрянет еще встреча — зачем порох понапрасну жечь и ядра терять?

— Вообще-то верно… — начал де ла Крус, но его перебил Девото:

— Да северный путь полон рифов и банок!

— Я знаю их как свои пять пальцев! — воскликнул боцман. — Мы пройдем мимо залива Батабано, минуем острова Лос-Канарреос, полуостров Сапата и банку Хардинес, потом банку Хагуа и уткнемся в порт Тринидада.

— Географию-то ты выучил, а вот как обстоят дела с лоцией? — спросил Девото.

— Лоцию я изучал на поле боя! — с достоинством ответил Добрая Душа. — Я знаю этот путь, как вы свои ботфорты: где жмет, где трет, когда скрипят, где каши просят, как снять, как надеть…

— Пока у нас нет патента, нам не нужны неожиданные встречи. Думаю, Добрая Душа прав, — заключил де ла Крус.

— Я знал, что мне повезло с капитаном, — лицо Доброй Души расплылось от удовольствия. — И к тому же, попади я в ад, если вам не понравится вид побережья кабельтов тридцать на юг. Спросите у экипажа, там многие бывали. Им будет приятно вспомнить такую красоту.

— Будь по-твоему, боцман, — и капитан отдал нужную команду рулевому.

— Сейчас вы все увидите красный пляж, чтобы потом, к концу дня, когда будем проходить скалистый мыс Бибихагуа, сравнить его с черными песками. Остров Пинос — это сказка!

В самом деле, де ла Крус и все, кто выбежал тогда на палубу, стали свидетелями того, как картины — одна прекраснее другой — сменяли друг друга. Путешественники и ученые, впоследствии оказавшиеся здесь, красочно опишут эти места, в разные времена дававшие надежный приют пиратам: Джону Хавкинсу и Френсису Дрейку, Давиду Манвилю и Генри Моргану, Жану Давиду Но по прозвищу Эль Олонэ и Пьеру ле Грану, Року Эль Бразильяно, Пьеру ле Пикару и Пепе Эль Майоркину и, наверное, еще множеству других…

Вдоволь налюбовавшись видами, де ла Крус решил, что пора уже поворачивать «Каталину» на обратный курс. Он отдал необходимые команды, когда заметил, что на мостике Тетю прилип к окулярам подзорной трубы.

— Что вы там такое увидели? — поинтересовался де ла Крус, отметив необычайное волнение француза.

— Не верю глазам своим, — не отрываясь от окуляров, сказал Тетю.

В сильном стекле прибора по тропинке, опускавшейся среди зарослей с холма, стоявшего не более чем в кабельтове от пляжа, быстро сбегала девушка. За ней несся негр, за негром, в свою очередь, женщина, а уже вслед за ней — человек на деревянной ноге.

Девушка была стройна и, должно быть, красива. Пышные волосы шлейфом летели за ней. Она воздевала руки к небу, словно бы желая привлечь к себе внимание людей на корабле.

— Черт возьми, этот остров совсем не так уж необитаем, как казалось, — пробормотал Тетю, потрясенный увиденным. — Вижу на берегу красивую женщину, которая, похоже, желает нас поприветствовать. Гляди, Педро!

— Довольно с меня красивых женщин, — сухо сказал де ла Крус. — Надо спешить в Тринидад! Меня волнует лишь одна встреча с красивой женщиной, я ее люблю и скорее хочу увидеть. Марсовые, к вантам! — скомандовал Педро. — По реям! Отдать сезни!

«Каталина» развернулась и направилась прочь от берега, где Тетю обнаружил людей. Капитан поставил полные паруса, однако Тетю успел разглядеть, как девушку догнали. Если бы подзорная труба была сильнее, он увидел бы, как гневно засверкали ее глаза, какого они глубокого синего цвета и как горячо она спорила о чем-то со своими преследователями. Кто знает, что было бы, не откажись Педро де ла Крус взглянуть в окуляры трубы. Скорее всего, ему не пришлось бы идти в Тринидад, чтобы там дожидаться патента, а потом искать Ганта. Нет, не дал ему покровитель всех влюбленных увидеть за помощью взлетавшие руки и услышать крик, призывный, пронзительный, как крик раненой птицы. Ему не помог даже голос друга, а ведь говорят, что сердце — вещун.

Так разум наглухо затворяет душу, если помыслы устремлены к цели без малейшей надежды на случай, на чудо. Так часто бывает в жизни, и судьба мстит за отказ ей довериться.

— Отдать ниралы! Шкоты разнести! — «Каталина» набирала ветер в паруса, устремляясь прочь от настоящего, верного счастья — к призрачному. — Пошел кливер фалы! Садить кливер шкоты, — командовал де ла Крус.

То место, где были люди, уже скрылось за плотной зеленью леса. Тетю отнял от глаз трубу.

— Завести булиня! Обтянуть топенанты! — командовал капитан.

Отдавая команды, де ла Крус был полон веры. Веры в себя, в свой успех.

Красавица «Каталина» вошла в порт на реке Гуаурабо. Власти Тринидада, а затем и население города дружелюбно встретили прибытие де ла Круса. Многие терялись в догадках, чье имя стало названием корабля. Де ла Крус ловко уходил от прямого ответа, чем так уж устроена жизнь, вызывал еще большее любопытство у одних и симпатию у других. Первым делом капитан навестил своего Друга Антонио Игнасио Идальго, изложил ему свою затею. Антонио попросил три дня на размышления, поскольку не знал, как к отъезду отнесутся его родители. Нотариус восхитился великолепным во всех отношениях кораблем и заметил, что такие красивые суда нечасто посещают Тринидад.

На вторые сутки пребывания в городе — он поселился в своем скромном домике вместе с Бартоло, — де ла Крус послал слугу в дом сеньора де Андрадэ. В пути негр разминулся с доньей Марселой. Едва узнав, как называется корабль, на котором вернулся Педро, она сразу все поняла, разрыдалась и с безошибочной интуицией матери решила, что это к счастью. Она велела тотчас заложить шарабан и сама поехала в дом де ла Круса. Расцеловав его как родного сына, донья Марсела усадила Педро в свой экипаж и повезла к дону Рикардо.

— Если бы вы, дорогой Педро, привезли ему Каталину, он поднялся бы на ноги в тот же день. Когда вы все ему расскажете о своей истинной цели, дон Рикардо благословит вас, я уверена! И, возможно, поправится через месяц-другой. Он всегда хорошо к вам относился, а теперь полюбит, как сына.

Донья Марсела знала, что нужно говорить. В сердце де ла Круса, хоть оно и ныло от обострившихся воспоминаний, тлевшее пламя любви вспыхнуло с еще большим жаром.

Через три дня Педро имел согласие Антонио Идальго стать нотариусом на судне. Получив необходимые рекомендательные письма влиятельных горожан, написав послания аудитору Чирино, генералу Чакону, графине де Аламеда, шаловливой Марии и ее жениху де Амбулоди, де ла Крус отправил своего друга в Гавану, предварительно снабдив его деньгами и наказав не возвращаться без патента королевского нотариуса. Кроме того, Педро возложил на друга миссию сопроводить гроб с телом служителя закона и вручить властям рапорт об обстоятельствах его гибели.

Сам же де ла Крус попросил Тетю и Девото взять на себя командование «Каталиной» и уединился вместе с Бартоло в горах. Там, неподалеку от Тринидада, рядом с пещерой «Чудесная», на горе, возвышавшейся над холмом Попа, они соорудили шалаш. Огромная пещера состояла из трех частей: подземного озера, водопада и «Комнаты вождя», украшенной удивительной красоты сталактитами и сталагмитами. В свое время естественный этот грот спасал от непогоды и хищных животных целые поколения первобытных людей и служил крышей индейцам таинам.

Первым европейцем, увидевшим эту пещеру, был аделантадо [50] Диего де Веласкес де Куэльяр. На месте большого индейского поселения Гуамуайя, что внизу, у залива, он в 1514 году основал город Тринидад. Четыре года спустя красоты «Чудесной» обнаружил будущий завоеватель Мексики Эрнан Кортес. Вопреки воле Веласкеса он закончил сбор своей экспедиции в Тринидаде, откуда и ушел на четырех каравеллах покорять земли Мексики.

В тот день, когда из Гаваны в Тринидад возвратился Антонио Идальго, уже в качестве нотариуса «Каталины» и с королевским патентом, определявшим Педро де ла Круса корсаром Его Величества Филиппа Пятого, стала известна причина уединения капитана. О ней поведал друзьям де ла Круса новый нотариус. По дороге в горы Антонио Идальго, уже снискавший расположение Тетю, Девото, Доброй Души и особенно Медико, рассказал приятелям историю пещеры, которую испанцы именовали «Чудесной», а аборигены — Каукубу.

— Предание гласит, что не было на всей земле Гуамуайи второй такой красавицы, как девушка по имени Каукубу. Была она дочерью касика Манатигуаурагуана. Просили ее руки сыновья могучих вождей из земель Хагуа, Сабанеке, Эскамбрая и даже из столь отдаленной местности, как Камагуэй. Каукубу отвергала всех, потому как тайно была влюблена в воина Наридо, простого индейца с другого берега Гуаурабо.

— Ага, начинаю понимать, — произнес Тетю.

— Пришли испанцы, основали здесь свое поселение, — продолжал нотариус. — Веласкес назначил первым губернатором Вильи-де-Тринидад властного и жестокого солдафона Васко Поркальо де Фигероа.

— И солдафон, конечно же, пожелал заполучить Куакубу, — заметил Девото.

— Вы угадали, сеньор Девото. Именно так и случилось. Первый губернатор увидел ее, стал глотать слюнки и вознамерился взять силой. Но не тут-то было. Девушка вырвалась из его объятий и убежала. Уходя от погони, она бросилась напрямик через долину Викуна, поднялась в горы и скрылась в этой самой пещере. Рядом с ней сейчас и стоит шалаш Педро.

— Готов съесть свою голову, как говорят англичане, или свои старые штаны, как говорят фламандцы, что капитан ищет не там! — пылко воскликнул Добрая Душа. — Мы найдем Ганта в море и отобьем у него любимую капитана. Теперь есть патент! Руки развязаны! — и он ускорил шаг.

— В этой пещере Куакубу сохраняла невинность, пока смерть не забрала ее. Индейцы племени носили к пещере фрукты, еду, цветы и до тех пор складывали их у входа, пока последний из таинов не ушел в мир иной. И теперь в полнолуние видно, как из пещеры вся в сиянии Селены [51] выходит ровно на один час дева неповторимой красоты.

                                                                           Глава 13 ВЕЛАСКЕС

Как ни мало плавали моряки вместе с де ла Крусом, они уже знали, что любимым занятием Красного Корсара (так теперь члены команды называли меж собой капитана «Каталины») было выйти из каюты ночью на верхнюю палубу юта, перегнуться через борт и устремить взор на искрящийся мириадами блесток след, вырывающийся из-под киля «Каталины». О чем он думал в такие минуты, не брался судить даже Добрая Душа, хотя в Тринидаде экипажу «Каталины» стало известно, что капитан, став корсаром, надеется разыскать пирата Ганта и отобрать у него Каталину, дочь коммерсанта де Андрадэ.

Открытие это сделал Перес. Старший бомбардир пошел на хитрость, он сумел убедить донью Марселу в том, что является лучшим другом бедного де ла Круса, страстно хочет ему помочь, и таким образом узнал тайну капитана до мельчайших подробностей. Она потрясла его до глубины души.

В те минуты, когда Педро глядел с юта на тянувшуюся за «Каталиной» дорожку, перед тем как что-то ему сказать, следовало прежде подойти к де ла Крусу почти вплотную и дотронуться до его плеча.

Так поступил Тетю, ему тоже не спалось.

— Педро, жизнь человека столь быстротечна, что может считаться достойной лишь тогда, когда она наполнена любовью и верностью…

Поль Эли был озадачен: в тот день, когда «Каталина» покидала причал на реке Гуаурабо, де ла Крус попросил друзей подумать о том, как им найти Ганта. До сих пор Тетю ничего не приходило в голову. А уже пора было составить четкую диспозицию дальнейших действий и собрать все силы воедино, чтобы действовать наверняка.

— Да, Тетю, но кусок мяса, который вы съели вчера, не может утолить сегодняшнего голода.

— Я взволнован, Педро, утратил сон! «Боль — не зло!» — говорили древние греки. Сейчас я могу сказать: «Любовь, как ты могла стать злом?» Желание помочь тебе столь сильно, что мозг отказывается мне служить. Не удивляйся!

Де ла Крус положил руку на плечо Тетю и произнес:

— Помнятся мне ваши слова, милый Тетю: «Если ты силен, страдания сделают тебя еще сильнее, ежели слаб, есть опасность утратить разум». Выбирайте быстрее одно из двух.

В этот самый миг Тетю хлопнул себя по лбу:

— Эврика! Это проще, чем закон Архимеда! Педро, когда ты уединился в шалаше у пещеры, я со многими встречался в Тринидаде. Слышал, что Гант отдал немалые деньги за полотно, доставшееся при дележе награбленного одному из плотников его корабля. То была работа Диего Веласкеса. Пираты взяли ее в доме известного тебе корсара Хуана Васкеса. Говорят, Гант собирает полотна этого испанца. Вот так!

— Постойте, постойте, Тетю. Мне тоже кто-то из гаванцев говорил, что этот мерзавец помешан на испанских картинах.

— Не просто на испанских… а именно на полотнах Веласкеса. Поэтому мы должны идти к Тортуге не с пустыми руками…

— А с приманкой! Но где мы ее раздобудем?

— Представь себе, в Веракрусе есть первый вариант «Вакха». Он не понравился молодому Филиппу Четвертому, и художник подарил эскиз отцу нынешнего губернатора, а ныне известный всем «Вакх» был окончен позже и пришелся королю по душе.

— Невероятно!

— Я видел эту картину во дворце губернатора Веракруса собственными глазами!

— Сколько же она может стоить?

— Не более того, Педро, что ты получишь после встречи с первым пиратом! Если понадобится, мы отдадим свои доли. Я сам готов убедить губернатора продать ее тебе или хотя бы временно предоставить под крупный залог. И, заметь, мы идем по курсу на Веракрус.

Действительно «Каталина» шла в сторону Юкатанского пролива, где, по сообщению губернатора Тринидада, своевольничали английские и голландские пираты. Они беззастенчиво грабили леса побережья Юкатана, вывозя в Европу кампешевое дерево — дорогостоящий синий сандал.

В Тринидаде де ла Крус основательно пополнил, а вернее, полностью обновил свой гардероб. У знакомого портного он заказал два парадных костюма, теплую морскую куртку и повседневный камзол из материала исключительно красного цвета. Широкополые фетровые сомбреро со страусовыми перьями тоже были ярко пурпурными. Рубахи из муслина и шелка, галстуки а-ля «Штейнкерке», широкие плиссированные панталоны до колен, пояса, фахи и чулки были багряными. Ботфорты, легкие сапожки и туфли на высоких каблуках, кожаные пояса и портупеи сапожник, по специальному заказу, выполнил из красного сафьяна. Белыми были только манжеты в кружевах и в рюшах да жабо из тончайшей голландской плетеной ткани и дорогой органди. С тех пор матросы и прозвали Педро Красным Корсаром.

Друзьям де ла Крус пояснил, что будет носить одежду цвета крови до тех пор, пока не разыщет Каталину.

— Красный цвет — это цвет не только крови, — заметил тогда Девото, — но и любви.

— Недаром поэты используют этот цвет как символ радости и красоты, — добавил Тетю.

— Пусть спишут меня с «Каталины», если это не приманка для быка! — объявил боцман.

— Вот наконец Добрая Душа, ты впервые попал впросак. Капитан с полным основанием может списать тебя на берег! — Тетю говорил с неизменным дружелюбием на лице. — Быки идут не на красный цвет, а на то, что движется, на все, что кажется им враждебным и ненавистным.

— Ну, вот те раз! А я-то думал, — разочарованно протянул боцман.

— Отчего же бык бьет рогами тореро? В его одежде никогда нет ничего красного. Да только потому, что в момент приближения к нему быка неопытный тореро двигал не только рукой с плащом, но и какой-то частью своего тела.

— Ну, все равно! Мы попросим нашего капитана постоянно быть в движении и, как пить дать, вызовем на себя этого быка Ганта.

«Каталина» шла на полных парусах курсом фордевинд, делая по тринадцать узлов в час. Корабль проходил мимо южного побережья острова Пинос на виду у мыса Карапачибай. В подзорную трубу была хорошо видна намывная полоса прибоя, которая здесь постоянно подвергалась яростным атакам бьющих в берег волн Карибского моря. А дальше на север тянулась обширная низина Ланьер, — сплошная, местами опасная для всего живого трясина, за которой тут же начинались сказочные горы, покрытые лесом.

На одном из холмов, что находился всего в кабельтове от берега и севернее мыса Буэнависта, среди густых деревьев расположились три небольших деревянных домика. Они укрывали своих обитателей от жаркого солнца и тропических ливней, выдерживали порывы ураганного ветра. Один из домиков был отделан внутри с европейским вкусом. Мало того, что любой испанский гранд мог бы позавидовать стоявшей там кровати под дорогим пологом, шифоньеру работы искусного французского краснодеревщика, венецианскому зеркалу. В просторной комнате нашлось место также для библиотеки и итальянского клавесина.

Дом, отделанный с европейским вкусом, занимали некогда знатная шотландка, владевшая большинством языков Старого Света, и… бедная Каталина.

Первой же ночью, проведенной на корабле Боба Железной Руки, Каталина чуть было не лишилась жизни поначалу от охватившего ее страха, а затем, когда в каюту, куда она была помещена, вошел Гант. Она стремительно оттолкнула его от двери, выскочила на палубу и бросилась за борт. Вахтенный оказался рядом, он тут же последовал за девушкой и не дал ей утонуть.

Отчаянный поступок Каталины произвел сильное впечатление на Боба, который уже успел, что называется, с первого взгляда воспылать страстью. Однако чувство это было не чем иным, как предвестием чистой, искренней любви. Боб с неделю не входил в каюту, где находилась Каталина. Он писал ей своим ровным почерком записки и письма на плохом испанском языке. Они были добрыми, дружелюбными, но получались жутко смешными. Каталина, при всей трагичности ее положения, пару раз поймала себя на том, что улыбается.

В последнем послании Боб сообщил, что у него завтра день рождения и поэтому он приглашает «дорогушичку» к себе, хочет угостить лимонным паем и узнать ее имя. И снова она улыбнулась про себя, хотя тут же и испугалась: «Откуда пират может знать, что я больше всего на свете люблю лимонный пай? Только конечно, испеченный моей мамочкой!» — подумала тогда Каталина и внезапно ощутила прилив сил Она решила, что все равно убьет себя, если какой-либо другой мужчина, кроме ее любимого Педро, дотронется до нее хоть пальцем, и согласилась на то, чтобы капитан Боб выпил чашечку чая с лимонным паем в ее каюте. При этом она в своей записке поставила условие: «Капитан Боб войдет, сядет в кресло и не двинется с места, а после чая сразу уйдет».

Боб Железная Рука, хоть и промышлял морским разбоем, состоял в квакерах. Ему не были чужды такие понятия, как согласие или благотворительность. К тому же он был влюблен…

Не стоит забывать, что Боб Железная Рука в глубине души хранил заветную мечту встретить женщину, которая полюбит его и будет готова разделить с ним все трудности его скитальческой, полной опасностей жизни. Заполучив Каталину, Боб посчитал, что Всевышний послал ему наконец такую женщину. Но раз так, то овладеть ею, принудить силой стать его женой — значит прогневать Господа. Боб должен сделать все, чтобы Каталина полюбила его, сознательно приняла его образ жизни и добровольно находилась рядом, чтобы она ощутила вкус к жизни, полной безграничной свободы, риска и своеобразной роскоши.

Решив, что понять его сейчас Каталина не в состоянии по причине юного возраста, Боб наведался в свой родной город Чарлстон. Там он уговорил двух опытных, но уже пребывавших на покое пиратов отправиться пожить пару годков на безлюдном берегу острова Пинос. Для выполнения тяжелой работы Боб предложил им взять с собой негра-раба. Железная Рука объяснил морякам истинную подоплеку своей просьбы. История тронула сердца некогда лихих американцев, и, преклоняясь перед железной хваткой Боба в делах, они согласились отправиться вместе с ним.

Боб полагал, что украшением его жизни должна стать девушка, которая не только владела бы шпагой и пистолетом, но и была бы хорошо воспитана. Бобу необходимо было найти наставницу для Каталины — женщину особого склада: немолодую, опытную и из господ. К счастью, такая особа скоро нашлась, ею оказалась знатная шотландка. Она убила своего мужа и теперь скрывалась от преследования властей и от разгневанных родственников убитого, на его крови поклявшихся ей отомстить, за океаном, в Новой Англии.

Лучшего Боб не мог и ожидать, эту удачу он счел доказательством того, что Всевышний наконец услышал его молитвы. Прибегнув ко всякого рода предосторожностям, чтобы избежать широкой огласки, Боб отстроил на острове домики, оборудовал их должным образом, позаботился об оружии, оставил там коз, кур, двух собак, семена для разведения огорода. Поначалу Железная Рука поселил там двух бывших пиратов и раба-негра. Они обжили место, убедились, что оно выбрано удачно, — за полгода в их поле зрения не появилось ни единой живой души, зато в обилии имелась питьевая вода и немало съедобных плодов. Тогда Боб, на корабле которого уже полгода вместе с Каталиной плавала знатная шотландка, изменившая имя, отныне звавшаяся доньей Кончитой, тайно ночью высадил женщин у залива Лос-Индиос.

Донья Кончита довольно быстро расположила к себе Каталину и убедила ее в том, что девушка имеет, по меньшей мере, два года спокойной жизни и должна будь что будет впереди, использовать это время с толком и в свое удовольствие. Каталина принялась изучать английский и французский языки, она хотела научиться читать на них. Боб оставил на острове прекрасную библиотеку. Книги, по всей вероятности принадлежали когда-то очень образованным людям. Встречались тома из древних, сочинения философов: Эпиктета, Лукреция, Тацита, Спинозы, Эпикура; поэтов: Горация, Ювенала, Гомера, Аристофана Были книги английских авторов: пьесы и романы Шекспира, Чапмена, Фуллера и Дефо. Испанская литература была представлена сочинениями и пьесами Сервантеса Сааведры, Кальдерона, Грасиана и Моралеса, Веги Карпио, Хуанны Иннес де ла Крус. На полках стояли фолианты французских писателей: Скаррона, Буало, Рабле, Мольера, Корнеля, Ларошфуко. Первой книгой, которую принялась читать Каталина, оказалось переведенное на испанский язык сочинение голландца Эразма Роттердамского «Похвала глупости».

Каталина, окруженная вниманием доброй доньи Кончиты, занималась своим образованием следующим образом: утром и днем она учила языки, читала, вечерами играла на клавесине и слушала бесконечно интересные рассказы умудренной жизнью наставницы. Еще в большей степени воображение девушки волновали истории, которыми потчевали ее два бывалых моряка всякий раз, когда они вместе отправлялись на сбор фруктов или ловлю морских черепах, розыск их яиц в прибрежном песке.

Полгода жизни вдали от мира скрепили отношения пятерых людей. Поначалу донья Кончита и Каталина ели за отдельным столом в своем домике, два бывших пирата — в своем жилье, а негр — на улице из миски.

Вскоре донья Кончита, заметив, что между Каталиной и рабом сложились добрые взаимоотношения, пригласила его к своему столу. Это могло бы оскорбить моряков, но донья Кончита предложила им отстроить навес, перенести туда кухню и питаться отныне всем вместе.

Негр, у которого никогда не было своей семьи, но который, как определила донья Кончита, относился к категории мужчин, видевших в любви и заботе о детях смысл жизни, был большим умельцем. Он научил Каталину лепить из глины фигурки людей, птиц и животных и резать такие же фигурки ножом из дерева. Mi Negro [52], так звала Каталина приставленного к ним раба, умел так ловко подобрать древесину к задуманной им фигурке и затем так отполировать ее, что порой было трудно оторвать взор от его изделий.

Каталина смирилась с судьбой, тем более новая жизнь увлекала ее. Горе разлуки и свою любовь к Педро Каталина спрятала глубоко в сердце и всякий раз, после вечерней молитвы, перед отходом ко сну, она мечтала, что однажды воссоединится с родными и любимым. Каталина вела с ним разговоры, представляла, как она дотрагивается до него, как он кладет ей на плечи руки, как нежно желает спокойной ночи.

Но вот вблизи от их берега появился корабль с испанским флагом на корме, который могли рассмотреть на таком расстоянии только молодые глаза Каталины. Она, сама не ведая, что делает, сорвалась с места и помчалась, отчаянно размахивая руками, к морю. Она рассчитывала привлечь внимание тех, кто находился на корабле. За ней устремилась погоня, ее схватили и силой возвратили в дом. С Каталиной случилась истерика. Успокоить ее мог лишь Негро. Он приложил свои натруженные, крепкие руки к голове девушки, и постепенно она успокоилась.

— Ты глупая девчонка! Не знаешь, какой опасности себя подвергала, — начала донья Кончита, как только они остались одни. — Любой капитан воспользовался бы твоей беззащитностью!

— Я этого хотела! — вновь приходя в волнение, заявила Каталина. — Хотела! Хотела!

— Как?

— Это был он! — Глаза Каталины вместе с гневом выражали глубокую душевную боль.

— Глупая! Так безрассудно доверять себя первому встречному. Какой капитан, кроме пирата, может зайти сюда? Ведь шторма не было. А любой флибустьер… ты даже не представляешь себе, что было бы с тобой!

— Это был он! Это его корабль! О боже, почему он меня не увидел?! Это его корабль! Я знаю! Это был он!

Только теперь донья Кончита сообразила, что девушка твердит отнюдь не бред, что Каталина проговорилась о какой-то своей до сего времени никому не ведомой тайне.

— Милая моя девочка, что ты говоришь? Кто он?

— Его корабль! Это был он, мой любимый Педро! Он не почувствовал, что я рядом, так близко! Это он, он! — И с Каталиной случился новый приступ.

Теперь девушку смогло привести в себя только приготовленное Негро варево из трав. Когда она выпила лекарство, лицо ее покрылось красными пятнами, затем побелело, а после приняло прежний здоровый цвет с неизменным румянцем.

Донья Кончита нежно привлекла девушку к своей груди:

— Тебе-то, в твоем возрасте, зачем эти страдания? Совсем еще дитя, а… да, ведь это Новый Свет! Здесь все быстрее созревает. Бедная моя девочка, о, если б ты знала, как я тебя понимаю!

— Я очень его люблю! Больше мамы, больше жизни! — теперь Каталина плакала от облегчения, она доверила свою тайну. — Но… я знаю, я не могу вам объяснить почему, но знаю — это был он. Он меня ищет! Был рядом и… не увидел!

И потому, что рядом находился человек с добрым сердцем, и потому, что зелье, приготовленное Негро, ослабило ее волю, Каталина рассказала донье Кончите историю своей любви и о том, как была похищена Гантом.

Как же удивилась Каталина, когда увидела, что из глаз доньи Кончиты тоже текут слезы. Чужое горе на время затмило ее собственное.

— Чем я обидела вас? — девушка всплеснула руками.

— Славная ты моя детка, — теперь они сидели рядышком на постели Каталины, — если есть на свете женщина, которая сможет понять тебя, так это я — та, которую сейчас зовут доньей Кончитой.

— А разве вас когда-то звали иначе?

— Да, дорогая! Я родом из знатного шотландского дома. Однажды я вышла замуж. Он был знатным богатым человеком, но я его не любила. Муж был ко мне внимателен, относился, как и должен относиться к жене хорошо воспитанный мужчина. С ним я объездила пол-Европы, он был приближенным короля. Я много видела в своей жизни, но чувствовала мало. Любовь должна была прийти! И она пришла! Он был единственным! Второго такого нет во всем мире. Я не могла жить без него! И он меня любил… но… даже король не в состоянии был соединить нас перед Богом. Встречались мы тайно. Но люди чаще добры на словах и бумаге. На самом деле они завистливы, нетерпимы к счастью других и мстительны. Мужу стало известно о моей любви…

— Ой! — Каталина все меньше ощущала свою боль. — И что же случилось?!

— Ах! Дай мне выпить варева, что осталось в кружке Негро. Мой муж меня любил! И только женщина, которой мало одного взаимного чувства, которой необходимо внимание многих мужчин, может утверждать, что тот, кто истинно любит, не ревнует. Я бы хотела, чтобы муж меня не любил. Тогда бы он не поступил…

— Он пытался убить вас? — у Каталины расширились глаза.

— Нет, меня он убить не хотел… он убил моего возлюбленного! Тогда я потеряла власть над собой, схватила ту дагу, которая сейчас лежит под моей подушкой, и вонзила острие испанского клинка в сердце убийцы. Вот поэтому, моя девочка, теперь я — донья Кончита и нахожусь здесь вместе с тобой.

— Вы… вы… убили мужа? — глаза Каталины округлились. — Хотя… вы же его не любили. Так?

Прошло какое-то время, прежде чем донья Кончита ответила:

— Да! В моем случае смерть мужа была все равно что сильный удар плечом о стену — боль поначалу невыносимая, но со временем проходит. Чувство к любимому человеку, особенно когда его теряешь, остается навечно!

Северо-восточный пассат стремительно приближал «Каталину» к мысу Каточе на Юкатанском полуострове. Судно шло к нему, чтобы возле мыса резко свернуть на юг и, минуя живописный остров Косумель, обследовать побережье вплоть до бухты Ататике.

— Так что же ты, Диего? Решето, а не можешь показать себя — не просеиваешь. Где английский шпион? Кто он? — тихо спрашивал де ла Крус боцмана, сидевшего перед ним за столом в капитанской каюте.

Добрая Душа опустил глаза, на этот упрек он не мог ничего ответить. У него имелись подозрения, но не было доказательств. Он уже давно проанализировал все последние события, случившиеся с «Каталиной», включая эпизод, произошедший во время набора команды корабля: так боцман определил старшего бомбардира Переса, но… Перес был личным врагом Доброй Души и Туэрто. Когда они вместе с Туэрто приняли решение расстаться с жизнью Береговых братьев и прибыли в Гавану, именно Перес сделал так, что долгое время никто не давал им работы. Добрая Душа и Туэрто бедствовали, несколько раз дрались со своим недругом, но он выходил победителем и продолжал им как бывшим Пиратам портить жизнь. Почти все члены экипажа знали эту историю, и, конечно же, выскажи Добрая Душа свои подозрения, они не имели бы достаточного веса. Он и помалкивал.

— Молчишь! А ведь, знаю, ты думаешь, что предатель — это старший бомбардир! Уважаю тебя за тактичность, Диего, но я, Девото, Тетю, Медико и Бартоло тоже так считаем. Но пока он нам вреда не принес. Наоборот, он славно служит! Мы наблюдаем за ним и, куда бы ни пришли, не выпускаем из поля зрения. Однако ты не находишь, Добрая Душа, что Перес — сильный, иногда резкий и жестокий, все же человек порядочный, а в душе он, может быть, даже добр?

— Но вы не знаете, как он поступил…

— Знаю, Диего! Уверен, что он вел себя так потому, что вы оба с Туэрто прежде были пиратами. Я также уверен, что если он — тот самый английским шпион, то стал им по какой-то очень серьезной причине, о которой нам с тобой неизвестно. В этом нам предстоит разобраться. Так что прошу тебя, Диего, отнесись к нему снисходительнее. И склони к этому Туэрто. Герой тот, кто из врага своего делает друга!

— Я послушаюсь вас, капитан, разумом, но не сердцем. Будь по-вашему, но поглядим!.. Капитан, у рыжего Коко через три дня день рождения. Он — наша находка! Все как один его полюбили. Можно…

— Пока мы в пути — нет! Как только станем на якорь, я первый подниму кружку за его здоровье.

«Каталина» проследовала до бухты Ататике, повернула на восток, миновала мыс Кортес и прошла до мыса Камарон. На ее пути встретился всего лишь один торговец, шедший под охраной военного испанского брига. По всей видимости, торговое судно направлялось в Веракрус, чтобы там присоединиться к каравану, который шел в Испанию.

Капитан повернул «Каталину» вспять, на пройденный уже путь. Красный Корсар решил, что передвигаться они отныне будут только днем, а с наступлением темноты лучше ложиться в дрейф, а то и становиться на якорь.

Друзья сидели за выносным столиком перед капитанской каютой и играли в карты. Тетю в тот день проигрывал, ему страшно не везло, именно в такие минуты бес путает даже самых опытных людей. Тетю вознамерился во что бы то ни стало отыграться, Девото сделал ставку: «На исполнение желания». Тетю принял ее, получил карты и проиграл.

Дальнейшее развитие событий прервал появившийся с едой Коко. Карты убрали, принялись трапезничать. Девото пребывал в превосходном настроении:

— Верно говорят, что насколько человек умен можно узнать за час, но нужны годы, чтобы узнать чужой характер. Вы, Тетю, сегодня не в ударе, вам несколько раз не повезло, и вот вы уже сами на себя не похожи! Однако вспомните, может быть, именно месяц февраль является для вас неудачным?

— Нет, Девото, именно февраль всегда мне улыбался, — ответил Тетю. — Но в каждом месяце бывает пик везения и пик неудач. Однако я рад проиграть тебе, мой друг.

— Увидим, — многозначительно ответил Девото и закурил.

Тетю пожал плечами и поднялся из-за стола.

Солнце уже покинуло зенит. На полуюте де ла Крус упражнялся со шпагой, он обучал Хуана владеть оружием дворянина. Медико долго не соглашался, но когда приступил наконец к занятиям, проявил незаурядные способности к фехтованию.

— Как ты держишь шпагу, Хуан! Первое правило — необходимо крепко держать свое оружие! Гляди! — Педро сделал выпад и круговым движением выбил шлагу из рук противника.

Медико проворно поднял оружие и занял боевую стойку.

— Молодец! Само слово «фехтование» происходит от итальянского «schermire» — защищаться. Золотое правило: умеешь защищаться — научишься нападать. На этом Марулли построил свою римскую школу. Сейчас покажу бросок «стрелой» — самый быстрый способ сближения с противником. Займи четвертую позицию!

Хуан, по лицу которого струился обильный пот, и здесь доказал, что леность ему отнюдь не свойственна.

Девото увел Тетю к камбузу, где собрались свободные от вахты члены экипажа. Старший помощник завел разговор о пиратах, Перес тут же отошел в сторону, а матросы воодушевились, особенно те из них, что были набраны на «Каталину» в Тринидаде в качестве бойцов абордажной команды и теперь изучали морские специальности с азов.

— Капитан Тетю, говорят, вы большой знаток историй, — начал разговор, как потом выяснится, по наущению Девото, новый подшкипер. — Не могли бы вы рассказать нам что-нибудь эдакое!..

— Да ведь я не знаю, что будет вам интересно, — было заметно, что Тетю не доволен подобным оборотом.

— А вы не закончили свой рассказ о Моргане, — сказал марсовый.

— И не просите! — решительно заявил Тетю.

— Нет, отчего же? — подал голос Девото. — Будьте любезны, оплатите счет. Я вас прошу! Вы проиграли…

— Любое желание, но не это, Девото! Вы же знаете… — на людях Тетю даже к друзьям всегда обращался на «вы».

— Именно потому и прошу! Мы ждем! — Девото встал в позу, сложил руки на груди. — Мы ждем, капитан Тетю.

— Вот чертовщина! Действительно невезение. Но самый большой плут тот, кто не возвращает долгов. Бог вам судья. Итак… В прошлый раз мы остановились, кажется, на том, как Морган разграбил Вилью-де-Моса. Таких гнусных подвигов до него не совершал ни один пират. Он был признан главой Береговых братьев всей округи. Медифорд сажал его за свой стол. Морган возгордился и решил атаковать и захватить Гавану. Кто знает, что бы из этого вышло.

— Но Морган не нападал на мой город, — заявил шкипер.

— Совершенно верно! В то время Моргану еще был неведом вкус власти диктатора, а члены его штаба, люди более уравновешенные, воспротивились опасному плану. Они прекрасно понимали, что шестью-семьюстами пиратами, которых мог собрать Морган на этот поход, нельзя было надеяться одолеть город с тридцатитысячным населением. Тогда Морган решил напасть на Пуэрто-Принсипе [53], один из самых богатых городов на острове Куба. Морган высадился на безлюдном берегу и менее чем за сорок часов прошел с отрядом пятьдесят миль сквозь сельву. Кто-то предупредил жителей, и Морган не застал их врасплох. Его ждали! Однако пират, несмотря на численный перевес защитников Пуэрто-Принсипе, не пожелал отступать и повел своих людей в бой. Сражение было кровопролитным, и пираты одержали верх. Город был разграблен, церкви превращены в места заключения пленных испанцев, Морган потребовал встречи с самыми именитыми жителями города и назвал им баснословную сумму выкупа. В противном случае он грозился увезти с собой несколько сотен горожан, чтобы продать их на невольничьем рынке.

— Он не увозил пленных, — снова заметил шкипер,

— Верно! Морган перевез на свой корабль только богатых заложников. Ему пообещали вместо денег пятьсот бычьих туш. Бедные жители, у которых было отобрано все, раздобыли у обитателей других городов нужное количество вяленого мяса и доставили на корабли пиратов. И снова добыча была разделена в Порт-Ройяле в присутствии губернатора Медифорда! Доля каждого участника равнялась двумстам дублонам. Медифорд и король Карл Второй получили львиную часть добычи. Пираты в считанные дни промотали на Ямайке свою поживу, так остальные деньги тоже оказались в казне. Морган умело проводил свою политику: держать пиратов в нищете. Тогда они в любую минуту по его зову готовы были идти за ним хоть в огонь, хоть в воду, в надежде снова получить огромные барыши.

— Я думаю, капитан Тетю, нам следует предложить капитану де ла Крусу завести у себя ящик, в который каждый после получения своей доли мог бы положить определенное количество денег, — это заговорил только что подошедший боцман. — Когда кто-либо задумает уйти от нас, у него, помимо того, что будет при себе, если будет, в личном сундуке, окажется еще и дополнительная кругленькая сумма.

— Вы подали прекрасную идею, боцман, — оживленно ответил Тетю, полагая, что тему разговора наконец удалось сменить, но Девото настаивал:

— Добрая Душа на то и добрая, что заботится о всеобщем благополучии, но вы, капитан Тетю, не закончили свой рассказ.

Тетю с укоризной поглядел на своего друга.

— Да! Так вот, тогда Морган и задумал отхватить лакомый кусочек. Он стал планировать нападение на Портобело [54]. Порт охраняла одна из наиболее укрепленных в Вест-Индии испанских крепостей. На нее не решился напасть даже сам сэр Френсис Дрейк. Но Морган знал, что за крепкими крепостными стенами находятся немалые богатства. Атаковать форты крепости с моря было сумасшествием. Морган и не собирался этого делать. У него уже был необходимый опыт. И тут, надо отдать ему должное, он еще раз доказал, что мыслил лучше любого современного стратега. — Тетю обратил внимание на то, что Девото почти не слушает его и все время вертит шеей, разглядывая горизонт.

— Продолжайте, продолжайте, капитан Тетю, — подзадорил старший помощник.

— Морган разработал план высадки отряда неподалеку от мыса Мансанильо, где никогда не бывает испанских кораблей. Необходимо было перебросить пиратов ночью, на шлюпках, индейских пирогах и каноэ, под стены форта Сан-Херонимо. План был приведен в действие безупречно. На рассвете люди Моргана застали гарнизон врасплох. Без особого труда захватили бастионы и взорвали пороховой погреб еще до того, как остальные гарнизоны крепости сообразили, что происходит. Это был успех, но в то же время взрыв прозвучал как сигнал опасности. Защитники заняли свои места, жители города поспешили укрыться за стенами других фортов. Испанцы оказали стойкое сопротивление. Тогда Морган приказал собрать из всех церквей города священнослужителей и монахинь. Под угрозой смерти он заставил их нести под стены лестницы и щиты, которые укрывали пиратов. Многие служители культа нашли тогда свою смерть, а пираты взобрались на стены, проникли в крепость, провели ожесточенный бой и победили.

— Богохульники! Нехристи! Дьяволы! Святотатцы! — послышались голоса, и многие матросы принялись креститься.

Тетю снова поглядел на Девото, но тот отрицательно покачал головой.

— Пятнадцать дней продолжался грабеж Портобело. В те годы этот город считался самым богатым в испанских владениях Карибского района. Губернатор Панамы послал войска, чтобы они освободили Портобело, но Морган не только не испугался их, а сам вышел навстречу и в неудобном для действий регулярных армейских отрядов месте разбил их наголову. После этого Морган спокойно привел свои корабли в Портобело, загрузил трюмы баснословным богатством и отправился, конечно же, на Ямайку. Там власти и жители Порт-Ройяля встретили пиратов как национальных героев, и безудержные оргии не прекращались несколько дней подряд. Флибустьеры вновь пускали на ветер грязные деньги, заработанные на крови и горе невинных людей…

— Вижу паруса! — донеслось из бочки сообщение марсового.

Де ла Крус жестом попросил Медико прихватить из каюты его красные камзол и шляпу и поспешил на мостик. «Каталина» шла против ветра короткими переменными галсами. Паруса около передних шкаторин слегка дрожали, но не заполаскивали. Реи были расположены веером, ноки «закинуты» — паруса поставлены так, чтобы не было опасности одновременного выхода их из ветра.

— Фок-рей брасопить до отказа! Свистать всех наверх! По местам стоять! — зычно скомандовал де ла Крус.

Не прошло и минуты, как все стояли по расписанным местам.

— Лево руля! Гика-шкоты стянуть!

Рулевой медленно переложил руль на ветер. Вскоре прозвучала команда де ла Круса:

— Фока-шкот, кливер-шкоты раздернуть!

На мостике, рядом с Педро, Тетю, Девото и Медико внимательно вглядывались в сторону берега, где за длинной песчаной косой стояли два неизвестных корабля. Еще через полчаса, когда «Каталина» закрыла выход из залива, стало ясно — то были промышлявшие лесом и потому не несшие на мачтах опознавательных знаков суда: шебека — небольшое трехмачтовое грузовое судно с латинскими парусами, обычно имевшее на борту до 30 пушек, и корвет с таким же количеством орудий. Они грузили лес, а когда увидели «Каталину» под испанским флагом, подняли паруса, снялись с якорей и заняли наиболее выгодную позицию: стали по бокам залива, оставив для «Каталины» середину. Де ла Крус пригласил на капитанский мостик Переса, Туэрто и Добрую Душу.

— Они не намерены выходить, — определил Тетю.

— Еще бы! Мы их расстреляем поодиночке как привязанных за ноги зайцев, — произнес Девото. — Но это неважно. Главное, что они здесь! Спасибо вам, Тетю!

— Вызвавший привидение, пусть сам с ним и разговаривает! — ответил Тетю.

— Довольно, друзья, давайте решать, что нам делать! — обратился к ним де ла Крус. — Никаким огнем отсюда мы не вынудим их сдаться!

— А войдем, окажемся между двух огней, — заметил Туэрто.

— Мы будем активны обоими бортами, а шебека только левым, корвет — правым. Количество орудий будет равным, — де ла Крус навел подзорную трубу на мостик корвета, но там, кроме рулевого, никого не было.

— Да, капитан, но мы быстрее израсходуем боезапас, — возразил Туэрто. — И тогда…

— Де ла Крус, это будет похоже на дуэль безногих людей. Мы расколошматим друг друга без надобности, — сказал Тетю.

— Не будет этого! Если они пришли за лесом, у них много людей. Перевес вдвое, а то и больше! Они это знают. Войдем, они немедленно пойдут на абордаж, — резюмировал Девото и потер руки. — Это именно то, что надо! Я готов, Педро!

— Что вы скажете, Перес? — капитан ждал, когда старший бомбардир поднимет глаза.

Этого ждали все, особенно Добрая Душа и Туэрто, которые не сомневались, что перед «Каталиной» находятся два английских пиратских судна и что старший бомбардир тоже прекрасно все понимает. Более того, как ни старался сдержать свои чувства Перес, выражение его лица выдавало волнение.

— У меня есть основания, капитан, не высказывать своего мнения. Как вы решите, так и поступим. Я точно исполню любой ваш приказ!

— Отчего так? — не выдержал Девото.

— Погоди! — остановил друга де ла Крус. — Принимаем абордажный бой! По местам! Доложить о готовности команд!

Девото, Перес, Туэрто и Добрая Душа быстро покинули мостик. Де ла Крус подозвал Бартоло и что-то тихо сказал ему.

— Это очень важное решение, Педро! Желаю удачи! Схожу за оружием и сейчас же вернусь, — сказал Тетю и ушел.

Через несколько минут каждый член экипажа был готов к абордажной схватке. Добрая Душа приказал матросам всех команд надеть обувь, а сам принялся из специально приготовленного для подобного случая кожаного мешка усердно посыпать мелкие железные шипы вдоль каждого борта. Стрелки двумя плотными рядами выстроились на юте, закрыв собою проходы на мостик, к каюте капитана, а также Тетю и Девото. На полуюте стояли самые храбрые моряки, готовые к рукопашной схватке. Добрая Душа разместил свою команду на носу.

Его люди вооружились пистолетами, по паре те до поры покоились у матросов за поясами, короткой абордажной саблей в правой руке и боевым ножом — в левой. Всех обучал боцман, потому они превосходно владели оружием обеими руками и знали не менее трех убийственных приемов без оружия: ногой в живот, поясницу и голень. Носки и пятки на их обуви были подбиты специальными острыми металлическими пластинками. Над головами болтались концы, закрепленные за фок-рей. В случае необходимости матрос мог воспользоваться концом и ловко переместиться, чтобы прийти на помощь своим или внезапно обрушиться на врага в центре палубы. У борта перед вантами поместились марсовые. Это были наиболее меткие стрелки из пистолета. Сразу после того как произойдет свалка судов, они должны были быстро подняться по вантам и оттуда суметь одним выстрелом уложить любого, кто будет угрожать кому-либо из экипажа «Каталины». К тому же при них были абордажные сабли и у каждого по фунтовой гирьке, закрепленной тонким кожаным ремешком на запястье. Если правильно бросить такую гирьку сверху, можно было поразить противника, не тратя пули.

«Каталина» вошла в горловину залива и повернуть назад уже не могла. Капитаны пиратских судов переставили паруса и пошли, без единого выстрела, на сближение. Это совершенно недвусмысленно говорило об их полной убежденности в предстоящей победе. Для перевозки ворованного леса испанский корабль им совсем не помешал бы… Не стреляла из своих орудий и «Каталина». Поврежденные шебека и корвет ей тоже были не нужны.

Оба пиратских судна подошли к бортам «Каталины» почти одновременно. Но, как и следовало ожидать, борта их оказались намного ниже, чем у «Каталины». Прежде чем пиратские команды сообразили пустить в ход специальные крючья и «кошки» и начать выбрасывать абордажные сети, с бака и с юта «Каталины» прозвучало по три дружных залпа. Это стоило противнику не менее двадцати убитых и тяжелораненых на каждом судне. Видя, сколь эффективны ружейные залпы стрелков «Каталины», пираты проворнее диких кошек с воплями бросились на палубу испанского корабля. Она практически была пуста, и флибустьеры поспешили обрадоваться, но тут же услышали крики своих товарищей, спрыгнувших на нее только что.

Однако инерция боя, стремление пиратов как можно быстрее добраться до своих жертв, чтобы поразить, уничтожить, увлекали все новых буканьеров на «Каталину», где непонятно по какой причине многие из них начинали хвататься за собственные ноги и корчиться от боли. Кое-кто уже с неистовыми криками катался по палубе.

Меж тем меткие залпы стрелков «Каталины» следовали один за другим и продолжали сокращать численное превосходство флибустьеров. За этим напряженно следил Девото. Тут капитаны шебеки и корвета почти одновременно сообразили, что происходит на испанском судне. И тут же отдали соответствующие команды: на палубу «Каталины» полетели пустые мешки, которыми босоногие пираты — без обуви вести абордажный бой удобнее — должны были сбить с палубы железные шипы, оказавшиеся столь грозным препятствием.

Памятуя строгий наказ своего капитана, марсовые, один из бочки, а другой с бом-брамсель-рея, пристально следили за предводителями пиратских кораблей. Красный Корсар приказал во что бы то ни стало взять их в плен живыми.

Старший марсовый, совсем еще юноша, на «Каталине» его прозвали Зорким, действительно обладал гораздо более острым, чем у остальных, зрением. Ему без труда удалось определить капитана на подошедшей слева шебеке. Тот был одет в зеленый камзол вооружен двумя пистолетами и длинной шпагой! К нему то и дело подбегал огромный рыжий детина, как большинство пиратов голый по пояс и с шотландским колпаком на голове. Скорее всего, то был старший помощник. Он держал в руке огромную саблю, по всей вероятности, специально выкованную для него. Вражеский боцман, белый как лунь, не замолкал ни на секунду, отдавал команды по-английски и своей увесистой лапищей отвешивал матросам тумаки, подгоняя их вперед.

Однако Зоркий никак не мог ни по одежде, ни по действиям определить капитана корвета, не мог понять, от кого же на этом судне исходят приказы. Между тем экипаж корвета действовал слаженнее, и добрая половина его матросов уже перебралась на «Каталину».

— Вот уже четверть часа, как идет абордаж, — Тетю стоял рядом с де ла Крусом, рукоятки двух пистолетов торчали над фахой, дага и шпага в ножнах висели по бокам. — По моим подсчетам, не менее сорока раненых и убитых на каждом их судне да с два десятка валяются на нашей палубе. Выдумка боцмана принесет нам победу!

— Однако численное преимущество пока у них, — заметил Педро и поглядел на марсового в бочке, откуда Зоркий жестом дал понять, что капитаны пиратских кораблей еще остаются на своих палубах. Зоркий наконец определил предводителя на корвете. Им оказался щупленький человек в свободной черной рубахе с красной повязкой на голове, он находился у камбуза. В одной руке у него была обнаженная шпага, в другой — холодное оружие, похожее на два спаренных трезубца, за пояс был засунут пистолет.

— Я бы дал пару выстрелов из бомбард! — заметил Тетю.

Де ла Крус тут же воспользовался советом и подал команду. Перес навел правую бомбарду, установленную на подвижной крестовине у самого борта, так чтобы шрапнелью не поразить людей боцмана на баке, и поднес фитиль. Пираты сметали мешками, как вениками, шипы и двигались в сторону юта. Они снова огласили палубу ревом. Но он потонул в звуке выстрела бомбарды другого борта. Туэрто угодил своим зарядом в самую гущу нападавших. Бомбарды, по совету Переса, заряжались на «Каталине» битым стеклом, дробленым мрамором и мелкими гвоздями. Пираты, обсыпанные убийственным дождем, купались в собственной крови. Они растерялись и попятились назад.

Оба предводителя мгновенно оценили неблагоприятную обстановку и, призвав остальных матросов со своих кораблей, сами бросились в атаку. Вид старшего помощника с шебеки был устрашающим. Оба капитана пребывали в ярости.

Марсовый с фок-мачты держал в руках два флажка. Это означало, что оба капитана пиратов уже находятся на палубе «Каталины». И в руках у Зоркого было уже по флажку.

— Тетю, мы, кажется, выигрываем! — де ла Крус неожиданно для самого себя высказал вслух свои мысли. — Ей-богу, выигрываем!

— Не радуйтесь первой удаче! Убитую дичь надо подсчитывать дома, повесив ружье на стенку, — ответил Тетю.

— Но, Тетю, весь этот сброд уже у нас на «Каталине». Мы не потеряли ни одного матроса и покончим с ними шрапнелью.

— Не советую, Педро! Дайте команде проявить себя. Сейчас пиратов столько же, сколько и нас. Действуйте, Педро! Не забывайте только о том, что капитаны нам нужны живыми!

— Бомбарды, ружейный огонь отставить! За мной! Покажем, чего стоят сабли «Каталины»!

Красный Корсар еще отдавал команду, а боцман и вслед за ним с десяток смельчаков ринулись с бака на палубу. На шканцах Девото со своей основной абордажной командой тоже вступил в рукопашную. На полуюте, во главе бомбардиров, разил противника де ла Крус.

Увидев наконец перед собой испанцев, их капитана, старшего помощника и боцмана, пираты издали боевой клич и с удвоенной яростью бросились в атаку Сразу же у фок-мачты и на шканцах завязалась ожесточенная схватка. Скрежет стали, глухие стоны, одиночные пистолетные выстрелы, призывы: «Вперед, дави испанцев!», «Покажем, что такое испанские корсары!» — носились над полем рукопашного боя.

Добрая Душа, отбросив сломанную пополам саблю в сторону, обеими руками ухватил банник от угонной пушки и действовал им как огромной палицей. В момент, когда боцман занес банник над головой бритого верзилы-мулата, со спины к нему подскочил одноглазый пират. Еще мгновение — и Добрая Душа получил бы смертельный удар клинком, но пуля, метко пущенная из пистолета одним из марсовых, угодила одноглазому в шею. Тот сник, выронил клинок и рухнул на палубу. В следующий миг с размозженным черепом за ним повалился и огромный мулат.

Оттеснив нападавших с полуюта к шканцам, Педро и бомбардиры с успехом выводили из боя своих противников. Палуба была усеяна бездыханными телами. Каждый из команды де ла Круса вел бой с тем, кто был к нему ближе, и зорко следил за соседом справа, готовый по правилу, установленному на «Каталине» Красным Корсаром, немедленно прийти на выручку соседу.

Шпага де ла Круса разила врага без промаха. Он сражался рядом с Пересом. Бартоло в руках держал увесистую палицу и неотступно прикрывал спину капитана и, как ему было приказано перед боем, не спускал глаз со старшего бомбардира. Бартоло отметил про себя, что Перес бьется искусно, но не как все — с огнем в глазах, а будто бы через силу.

Но вот у бизань-мачты, где только что появилась новая группа пиратов с шебеки во главе с ее капитаном, стала складываться ситуация не в пользу корсаров. Капитан в зеленом камзоле, невероятно ловко действуя саблей, которая теперь была у него в руке, проткнул шкиперу «Каталины» живот и, когда тот выронил оружие, одним махом разрубил ему плечо. Перес бросился шкиперу на выручку, но опоздал. Капитан пиратов решил напасть и на старшего бомбардира. Проворно парировав атаку, пират метнул саблю, она угодила бомбардиру в руку и обезоружила его. Тогда пират мгновенно выхватил свою шпагу из ножен и пронзил грудь своего противника. Перес упал на колени, и пират готов был нанести ему последний, смертельный удар в сердце, но был остановлен шпагой де ла Круса. Однако сразу стало ясно, что капитан шебеки искусный фехтовальщик. Он первым нанес укол Красному Корсару в левое предплечье, на котором тут же сквозь разорванный рукав рубахи показалась кровь. Послышался громкий рык — то Бартоло выразил свое негодование. Он уже поднимал свою палицу, чтобы поразить капитана пиратов, но Педро прежде сделал глубокий выпад в сторону и резким ударом выбил из рук противника шпагу. Капитан в зеленом камзоле не успел сообразить, что происходит, как оказался в объятиях Бартоло. Тот схватил врага за плечи и резко крутанул его так, что тело пошло в одну сторону, а голова в другую. Капитан обмяк и рухнул на палубу. Все, кто видел эту сцену, на секунду онемели.

— Что ты наделал? — вскричал де ла Крус. — Отнеси Переса в лазарет!

Но в этот же самый миг и капитан, и его верный слуга услышали голос Переса. Как слабо он ни прозвучал, но исходил от всего сердца, потому был услышан:

— Берегитесь!

Бартоло первым увидел, как на них с занесенной саблей-великаншей и с выпученными от ненависти и жажды мести глазами летел огромный рыжий детина в шотландском колпаке. Капитан отпрыгнул, встал в стойку, Бартоло вскинул навстречу сабле палицу, и грозное оружие вонзилось в нее. Негр сделал шаг в сторону, палица развернулась, и сабля вырвалась из руки пирата. Бартоло вновь огласил рыком полуют. Отбросив палицу с сидевшей в ней саблей, он пошел на противника с голыми руками. Резким броском Бартоло облапил пирата, весившего не менее двухсот пятидесяти фунтов, так что тот не успел даже выхватить из-за пояса свой нож. Слуга капитана так сильно прижал к себе рыжего исполина, что у того перехватило дыхание. Негр ухватил его одной рукой за пояс, а другой за волосы — шотландский колпак уже валялся на палубе, — поднял над своей головой и понес к борту.

Педро успел выхватить пистолет и разрядить его в спину рыжего. Старший помощник шебеки полетел в проем между двумя абордажными сетками, а де ла Крус диву давался, насколько Бартоло был физически силен.

Лишившись предводителя и старшего помощника, матросы шебеки пришли в замешательство, и их потери стали гораздо больше.

— Предлагаю сложить оружие! Гарантирую жизнь! — прокричал де ла Крус и устремился к шканцам. Кое-кто из пиратов начал сдаваться, поднимать руки.

Тем временем Девото с командой, наступая от грота к фок-мачте, сумел значительно потеснить пиратов с корвета. Зоркий показал старшему помощнику, кто из нападавших был капитаном корвета, и Девото не выпускал его из виду. Боцман же со своими людьми, полностью очистив от противника бак, прижимал группу пиратов к фок-мачте с другой стороны.

Понимая, что теперь спасти положение может только мощная контратака, английский капитан рванулся вперед. За ним последовало человек тридцать пиратов. Дорогу капитану в черной рубахе преградил Девото. Завязалась жаркая схватка. Девото нанес укол противнику в плечо, но, очевидно, слабый, потому как тут же сам получил укол в бедро. Андрес сделал выпад, и его шпага должна была достигнуть тела врага, но послышался скрежет; и шпага Девото разломилась пополам. Свое дело сделали спаренные трезубцы, которые являлись как бы продолжением левой руки предводителя пиратов. Девото выхватил дагу, хотя мог бы воспользоваться пистолетом, но не сделал этого. На губах капитана заиграла улыбка, он словно не спешил покончить со своим противником, вот он отвел правую руку назад, чтобы вложить в удар как можно больше силы, и готов был сделать выпад, но… вместо этого ноги его оторвались от палубы, и он, болтая ими, стал подниматься к фок-рею.

Это сработало «секретное оружие» Доброй Души, о котором он много говорил на учениях и тренировках экипажа, но секрета не выдавал. У боцмана была припасена пара линей с петлями, продетыми через бугеля фок-рея. Добрая Душа видел, как Девото остался без оружия, и поспешил на выручку. Петля точно обвила плечи капитана корвета, крепко прижав к туловищу его руки со шпагой и трезубцем.

Увидев, как капитан в черной рубашке беспомощно болтается под фок-реем, пираты растерялись и пришли в полное замешательство. Однако не все. Двое, видимо наиболее опытные моряки, бросились к вантам на выручку своему капитану. Но боцман не дремал, он выхватил пистолет и метким выстрелом снял одного. Второго остановил выстрел Девото. Оба пирата, потеряв равновесие, свалились на абордажную сеть.

Все команды на разных участках «Каталины» овладели положением, и пираты уже дружно сдавались, бросали оружие к шпору грот-мачты. Старший помощник корвета, оба шкипера, оба старших бомбардира пиратских кораблей опустили шпаги и развязывали кушаки, из-под которых торчали рукоятки пистолетов и кинжалов.

Красный Корсар, кровь на предплечье которого уже запеклась, подошел к ним, и они покорно вручили ему свое оружие. Его следовало принять от капитана шкиперу «Каталины», но он был мертв. Вместо него к де ла Крусу подошел корабельный нотариус Антонио Идальго.

— Ты здесь? — спросил Педро, который строго наказал своему штатскому до мозга костей другу сидеть в капитанской каюте до полного окончания боя.

— Я тоже корсар! — и эти слова понравились всем, кто слышал нотариуса. — Я на службе!

— Боцман, будь любезен, опусти-ка с качелей на палубу куль, что болтается под фок-реем, — попросил де ла Крус, вызвав дружный смех своих матросов.

Капитан корвета был спущен, и Красный Корсар отдал команду:

— Старший помощник, на корвет! Боцман, на шебеку! Занять корабли! Доставить пленных на «Каталину»!

Теперь де ла Крус приблизился к капитану в черной рубахе, вновь стоявшему на ногах. Подошел к нему и Коко, у которого вся левая половина груди была залита кровью. Коко, как и многие матросы «Каталины», был оголен по пояс.

— Вы молодец, Коко! — похвалил де ла Крус. — Доверяю вам освободить из пут английского капитана и снять с него этот чертовский трезубец. Он сломал шпагу Девото.

Пират был развязан, но вместо того, чтобы вручить шпагу победителю, швырнул ее за борт. Она описала дугу, сверкнув на солнце, и упала в воду.

— Сеньор, я побежден, но не сдаюсь! — гордо произнес капитан корвета на чистом испанском языке, хотя звучал его голос подавленно. — И коль скоро я могу оказаться на дне морском, верная шпага мне там пригодится. Я слушаю вас, сеньор! Хотя, клянусь прахом великого Моргана, вы не испанец! — закончил англичанин, впервые подняв глаза на де ла Круса.

— Вы на судне его величества Филиппа Пятого, как вам известно, короля Испании. Я его слуга! Или вы станете утверждать, что ваши короли Генрих Первый, Второй, Ричард Львиное Сердце, три Эдуарда и Ричард Второй не происходили из рода французского графа Анжу?

— Браво, де ла Крус! Англичане не так спесивы сами по себе, как здесь, в Карибском море, под покровительством сэра Томаса Медифорда, — подоспел к капитану Тетю.

— Прошу вас пройти в мою каюту! — Педро пропустил англичанина вперед и произнес: — Пожалуйста, Тетю, отдайте необходимые распоряжения, проведите с Девото расцепку кораблей, а тебе, Антонио, надо собрать все оружие противника, документы, драгоценности. Проследи, чтобы все их раненые были осмотрены в лазарете. Боцману передай: всех одеть, хорошо накормить, выставить бочку «Мерло». Нашей команде разлить по кварте, побежденным — по полкварты.

Экипаж «Каталины» на этот раз потерял своего шкипера, одного из рулевых, трех бомбардиров, второго кока и семерых матросов. Старший бомбардир Перес в числе пятнадцати других тяжело раненных находился в лазарете под наблюдением Медико.

                                                                      Глава 14 ВЕРАКРУС

В то время как помощники Красного Корсара отдавали необходимые распоряжения, экипаж «Каталины» загнал пленных пиратов в трюмы и произвел расцепку судов. Определились составы команд, которые дальше поведут шебеку и корвет. Медико оказывал помощь пострадавшим, а Антонио Идальго с писарем составляли реестр трофеев.

Коко смыл с себя кровь и облачился в белые фартук и колпак. Он принес поднос с напитками. Бартоло скрестив на груди руки, стоял у двери капитанской каюты. Де ла Крус прекрасно понимал, сколь незначительна была возможность в результате допроса первого же взятого в плен английского капитана напасть на след Чарльза Ганта, и тем не менее торопился. В конце концов, все, что скажет пират, может оказаться полезным в дальнейшем крейсерстве «Каталины».

Де ла Крус, красный цвет одежды которого вызывал недоуменные взгляды пирата, попросил Коко откупорить бутылку старого хереса и наполнить бокалы.

— Прошу вас, капитан, это поможет нам обоим. Мне — унять мою неприязнь, вам — придаст силы, — и де ла Крус пододвинул бокал ближе к своему собеседнику.

Англичанин с нескрываемым высокомерием собрался было отказаться от вина, но, видимо, передумал. На его лице проступило любопытство, и оно было связано не только с цветом одежды де ла Круса. Пират рывком взял бокал и залпом его осушил. Капитан «Каталины» пил медленно, спокойно, как обычно и потягивают старое доброе вино.

— Ну что ж, сеньор, для начала, пожалуй, неплохо. Если позволите, еще бокал. Я выпью его за успех вашего дела, к которому, вижу, вы торопитесь приступить.

Де ла Крус медлил с ответом.

— Честно говоря, меня обескураживает столь джентльменский прием. Это чуждо испанцам здешних мест. Имя мое — Джек. Среди Береговых братьев я более известен как Трезубец. Мне нет равных в умении владеть шпагой, а моя выдумка — спаренный трезубец — сделала меня непобедимым в равном бою. И если бы не хитрый трюк ваших испанских матросов, сеньор, вам пришлось бы сидеть сейчас в моей каюте.

— Самоуверенность британцев известна, когда речь идет обо всем королевстве, но чтобы англичанин один был заносчив так же, как француз, подобное я вижу впервые, — де ла Крус не спешил наполнить бокалы снова.

— Ну, уж вашего старшего помощника вам пришлось бы точно хоронить!

— А я вот раздумываю, разрешить ли вашим матросам, после того как мы вздернем вас на рее, обернуть тело капитана в холсты, как положено по ритуалу, — де л а Крус, держащий до этих слов бутылку хереса в руке, поставил ее обратно на поднос. — Вы не пожелали сложить оружие, и я — корсар его величества Филиппа Пятого — вправе наказать вас по своему усмотрению.

Английский капитан на миг задумался, но потом произнес:

— Вы этого не сделаете. Вам от меня что-то очень нужно! — Самодовольная улыбка обнажила ровный ряд крепких зубов флибустьера. — Не сделаете!

— Возможно, вы правы, — согласился де ла Крус, которому не терпелось скорее приступить к главной, интересующей его теме разговора. — Вам, как видите, пока дарована жизнь. В обмен на это я действительно жду от вас откровенного признания. Если бы вы не швырнули шпагу за борт, я возвратил бы ее вам сейчас в обмен на расположение к себе.

— Ого! Я заинтригован, сеньор! И клянусь честью, в большей степени, чем когда шел на абордаж и размышлял о размерах добычи, казалось, она была уже в трюмах моего корвета. Так не тяните, прошу вас!

— Вам прежде следует дать мне слово. Нет — целых три! Первое — вы больше никогда не станете использовать в «равном бою» спаренный трезубец, это подлое орудие. Такое мог позволить себе только английский матрос. Второе — тема нашего дальнейшего разговора останется между нами. И наконец, третье — вы мне расскажете все об одном хорошо известном вам человеке…

— Отца своего я не помню. Он мне неизвестен. Братьев у меня нет. Друзьям предпочитаю партнеров, — пытался было пошутить англичанин. — Да и себя самого-то я мало знаю. Был уверен, что побью вас, а вот…

— И все же, если вы согласны дать еще одно обещание — никогда при встрече с «Каталиной» не вступать с нами в бой, я не вздерну вас на рее и не сдам, как остальных морских разбойников, губернатору Веракруса, Отпущу вас! Предоставлю свободу!

Англичанин не верил своим ушам, он встряхнул головой, схватил пустой бокал и протянул к бутылке хереса. Этим жестом он хотел подтвердить свое согласие.

Де ла Крус наполнил фужер и подождал, пока пират, а теперь он это делал не спеша, допьет вино. Сам Педро лишь пригубил из своего бокала.

— Кто он — этот хорошо известный мне человек?

— Ваш собрат по разбою!

— Я бы попросил не употреблять подобных слов! Здесь замешана политика, сеньор! Мы боремся за процветание и величие английской короны.

— Грабя мирных жителей и церкви?! Убивая стариков, женщин, детей! Торгуя людьми на рынке! Зовут его Чарльз Гант! Он — подданный английского короля.

— Так вы тот самый корсар из Тринидада? Да, основательно выпотрошил ваших сограждан пройдоха Гант. Мы шли на Тортугу, но кто-то из моих людей сболтнул лишнего, и он опередил меня! На целых две недели, прохвост! Когда мы подступили к Касильде, нас встретило организованное сопротивление. Но оставили берег мы потому, что стало ясно — в Тринидаде брать больше нечего. Скажите, зачем вам сдался этот вор? То, что вы снимите с наших кораблей сегодня, уверяю вас, составит столько же, сколько жулик Гант взял тогда в Тринидаде! Я не желаю вас обидеть расспросами, но я вижу, что для вашей заинтересованности есть иное объяснение. Клянусь Патриком [55], я прав! Почему вы разыскиваете Ганта?

Де ла Крус с первых слов англичанина задумался: пирату было известно, что корсар из Тринидада преследует Ганта. Теперь же, когда пират смолк, задав рискованный вопрос прямо в лоб, Педро не моргнув глазом ответил:

— Я, в отличие от вас, сэр, человек верующий. Чарльз Гант и его люди не просто разграбили город. Они осквернили церковь! Из собора Святой Троицы похитили чаши святого причастия. Когда священник попытался их урезонить, ему саблей распороли живот. Я поклялся на образе Божией Матери вернуть эти чаши в собор! — и Педро, как набожный католик, перекрестился.

— Похоже, вы меня толкаете на предательство, сеньор!

— Вижу, два бокала хереса лишили вас нюха! Вы не способны отличить зловоние грязных дел Ганта от запаха собственной крови! Даю вам три минуты на раздумье!

— Не надо! Вы имеете все четыре мои обещания, капитан из Тринидада! — и пират протянул пустой бокал.

— Где сейчас Гант?

— Это известно только ему и его молодчикам! Однако… я дал слово, и я помогу вам его найти.

Корвет с Девото на капитанском мостике и шебека, которой командовал Тетю, шли впереди «Каталины» румбом на Веракрус. Караван только что оставил позади острова Триангуло и Аркас. Настроение у всех было более чем приподнятое. Размер военной добычи превзошел все возможные ожидания. На борту корвета и шебеки находились богатства, награбленные пиратами за два года. Перед отплытием на отдых в Англию капитаны обоих судов решили поживиться еще и кампешевым деревом.

Де ла Крус торопился.

Ему как можно скорее хотелось сдать испанским властям захваченные корабли и пленных пиратов. Разделить трофеи между членами своего экипажа. Сообщить Чирино и Чакону о первом успехе, рассчитаться с генералом за сабли. Внести положенный залог морскому министерству, отправить с тем же судном в Гавану письмо графине Иннес. Помимо всего этого ему предстояло заполучить картину Веласкеса. Пленный английский капитан, в свою очередь, то ли передумав, то ли надеясь, что время на его стороне, продолжал утверждать, что готов помочь де ла Крусу, однако ни слова пока не сказал, как он собирается это сделать.

Девото ходил по мостику корвета сам не свой, не мог забыть трезубец, укол в бедро и бахвальство пирата. Андрес полагал, что, отдай де ла Крус англичанина ему в руки, он, Девото, сумел бы вытрясти из пирата признания.

Утром следующего дня в каюту Педро вошел Диего:

— Капитан, отправьте меня на завтрак акулам, если вы не останетесь мною довольны!

— Я доволен тобой и так, — ответил Красный Корсар и отложил в сторону древний трактат по астрогнозии [56].

— Вот смотрите! Я был не прав. Напрасно плохо думал о Пересе. Глядите! — и боцман протянул листки, исписанные мелким канцелярским почерком. — Адреса англичан в Гаване.

— Не пойму, Добрая Душа, каких еще англичан?

— Я готовил вещи шкипера, чтобы отправить их его жене в Гавану. И вдруг, сверните мне голову на спину, если я не подумал, зачем это шкиперу столько адресов? Они записаны на листках разными чернилами. Я бегом к Медико. Он и сам сейчас сюда заявится. Доктор поглядел на каракули и сразу заявил: «Это же все сторонники австрийского двора. Враги Чирино и Чакона. Пособники англичан!» Вот так! Ага, думаю, Решето, ты все-таки просеял! Гляжу дальше, Вижу чистые листочки, а замусолены, как столетние карты. Я мигом в камбуз. Коко — умный, он понял, что здесь не так! Взял листок, брызнул уксуса… и вот! Сколько и когда получено за службу. Но главное оказалось в кармане панталон. Читайте, — и боцман протянул потертую бумажку, на которой четко проступившими после применения уксуса буквами было написано: «Ищет Ганта, чтобы рассчитаться за Тринидад и любимую женщину Каталину».

— Молодчина, Добрая Душа! Действительно, нет тебе цены! Кстати, а что Перес? Как он? Все спит?

— Не знаю. Сейчас погляжу, где Медико, — боцман отворил дверь каюты: — А вот и он.

Хирург, которому в эти дни пришлось потрудиться не меньше, а, скорее всего, даже больше, чем другим, пребывал в прекрасном расположении духа.

— Альбинос-боцман с шебеки видел Ганта два месяца назад на острове Андрос. Гант килевал судно. Боцман еще плох, но за то, что я спас ему ногу, не отрезал, клянется сделать все, чтобы нам помочь.

— Это хорошо! Но что ты скажешь насчет шкипера? — Педро предложил Медико и Доброй Душе сесть в кресла.

— Скажу, что нельзя согласиться с Доброй Душой и выбросить его тело из цинкового гроба в море.

— Естественно! Вместе с вещами его надо доставить вдове. Ты меня понял, Диего?

Де ла Крус встал, подошел к полке с книгами, рядом с ними на стене каюты висел гобелен с изображением Людовика XIII. Педро нажал на одну из пуговиц его парадного мундира. Послышался щелчок, и часть книжной полки отодвинулась. Де ла Крус извлек из потайного ящика мешочек:

— Вот, Диего, здесь сто дублонов. Передашь от меня вдове. Бумаги шкипера, которые ты нашел, оставишь у меня. Они пригодятся генералу Чакону. Хуан, а как себя чувствует Перес?

— Он спал два дня. Это ему помогло. Сейчас пробудился. Хочет тебя видеть, — Медико поднялся на ноги.

— Его желание совпадает с моим, пошли! — Де ла Крус взял с полки книгу в красивом тисненом переплете. — Вот, Хуан, обещанная тебе книга. «Учитель фехтования, или Фехтовальные упражнения» де Лянкура. Француз прекрасно изложил итальянскую школу и дополнил ее.

— Легко войти во вкус, стоит только попробовать, — отныне я заболел фехтованием! Упражняюсь даже во сне. Спасибо, Педро!

— Если есть время, после лазарета проведем урок. Пошли!

Оказалось, что старшего бомбардира разместили в каюте хирурга, а сам Медико эти дни спал в подвешенном рядом с кроватью гамаке. Это удивило и порадовало де ла Круса.

Перес не должен был долго и тем более громко говорить. Медико боялся внутреннего кровоизлияния;

— Я много зла принес людям, правда, плохим… Но больше я старался делать добро, — начал слабым голосом Перес, его глаза выражали благодарность. — За это Бог свел меня с вами, де ла Крус! Но зачем, скажите, я хочу услышать это от вас, зачем вы пришли мне на выручку?

Де ла Крус молчал, видно было, что его обуревают сомнения.

— Вы же подозревали; что я пришел на «Каталину» не по своей воле, — не выдержал гнетущей паузы старший бомбардир. — Зачем вы спасли мне жизнь?

— Хуан, разве сеньору Пересу не вредно много говорить? — спросил де ла Крус.

— Он может проговорить не более четверти часа. Однако этот разговор должен состояться. Он поможет выздоровлению. Я ухожу!

— Не надо, Медико! Не уходите! Вы, де ла Крус, и ваши друзья, и даже негр Бартоло, вытравили из меня ту гнусность, которую пробуждает в людях дьявол. Теперь я крепок, как сталь, и хочу быть чист, как ребенок. Спасибо вам! Я прибыл на корабль, чтобы осведомлять англичан о вашей деятельности и изнутри наносить вред вашему делу.

Красный Корсар хотел было подняться с краешка постели, на котором сидел, но Перес удержал его:

— Вы догадывались об этом, но, пока не имели на руках доказательств, не расправлялись со мной. А ведь чего было проще в любом бою пустить в меня пулю. Но нет! Вы спасли мне жизнь, отвели смертельный удар. И наносил его мне именно тот, чьи интересы я должен был защищать.

Де ла Крус собирался что-то сказать, но собеседник остановил его жестом и продолжил:

— Мой младший брат, которому я заменил нашего преждевременно погибшего отца, находится в плену у англичан. Он содержится на флагмане у Грайдена. Эти люди сумели вынудить меня устроиться на «Каталину». Я не принес вам вреда, не мог, а потом… и не хотел. Вы не разделались со мной, и я должен был сказать то, что сказал. Теперь я бы мог остаться с вами. Для меня это было бы счастьем! Приносить вам пользу, обманывая англичан. Повести с ними двойную игру. Но я знаю, вы на это не пойдете! Прощу под предлогом болезни списать меня на берег в Веракрусе. Оттуда я сам доберусь до Гаваны.

Раненый умолк, а де ла Крус наконец ответил:

— Дайте мне вашу руку, Перес Барроте, — и он легонько ее пожал. — Мы еще вернемся к этому разговору. Поправляйтесь скорее, чтобы поглядеть, какие успехи в фехтовании делает наш хирург. Ты готов, Хуан?

— Сейчас дам больному капли и выйду на палубу.

Перес закрыл глаза, на его лице играл здоровый румянец, на душе было спокойно и радостно. Поистине был прав Демокрит, древнегреческий философ из Абдеры, сказавший однажды, что раскаяние в постыдных делах есть спасение жизни.

Лотовые на русленях были впервые в этих водах. На подходе к Веракрусу сильный восточный ветер сносил караван к берегу, и то и дело замерявшие лотлинями глубину матросы диву давались изумрудному цвету морской воды, темным провалам и светлым, диковинной красоты подводным узорам — опасным для кораблей коралловым образованиям. На мостике появился Добрая Душа, хорошо знавший проход в гавань. «Каталина» встала во главе каравана, и корабли тут же изменили галс.

Веракрус, первое поселение испанцев на землях древних ольмеков, почитавших ягуара своим основным божеством и владевших высоким скульптурным мастерством, был основан конкистадорами Эрнана Кортеса в 1519 году. Расположился он веером по берегу довольно глубокой бухты, надежно защищенной от ярости бушующего Мексиканского залива узким проходом. Спокойствие жителей не менее надежно охраняла неприступная крепость Сан-Хуан-де-Улуа, которая строилась целых сорок лет и в результате имела в своем распоряжении несколько грозных фортов, превосходно вооруженных орудиями крупного калибра.

Здесь, в этом главном порту Новой Испании, корабли загружались слитками золота и серебра, партиями алмазов, сапфиров, черного опала, рубинов, аметистов, топазов, бирюзы и яшмы. Капитаны вели их в Гавану, откуда караваны до десяти, а то и пятнадцати торговых судов под охраной военных галеонов доставляли несметные заморские богатства в порты Испании.

«Каталина» вместе с захваченными ею пиратскими кораблями гордо вошла в гавань Веракруса.

Неделя пролетела как один день. Де ла Круса и его друзей встретили точно настоящих героев. Власти и местные жители оказывали морякам с «Каталины» особое внимание. Давно в порт не приходило испанское корсарское судно с такой богатой добычей. И казна, и губернатор, и муниципалитет, и главный собор города, и детские приюты, и особенно те, кто обслуживал «Каталину» на стоянке, — всем удача «Каталины» принесла в результате прибыль.

Корабли, лес, прочее имущество пиратов, вплоть до части оружия и запасов пороха, были проданы по хорошей цене. Во всех кабачках и тавернах слышались здравицы в честь Красного Корсара де ла Круса.

Более чем любезен был и губернатор, который, впрочем, несмотря ни на что, не пожелал расстаться со своим «Вакхом». Губернатор назвал стоимость этого полотна Диего Веласкеса, но наотрез отказался продать его де ла Крусу.

Педро решил посоветоваться, что ему дальше делать, с друзьями.

— Хуан, как самочувствие Переса?

— Еще декада, и я дам ему visto bueno [57].

— Мы проводим его, и, собственно, можно уходить отсюда, — де ла Крус задумался. — Да… можно, но картины нет, и нет другого плана действий. Англичанин, пройдоха, молчит…

— Нет, он предлагает идти на Андрос, — заметил Тетю.

— Понюхать там снятые с днища ракушки и водоросли, — возразил Добрая Душа, — Разрази меня гром, если пирату нужно целый месяц килевать свою посудину. Англичанин хитрит!

— Отдай ты его мне, Педро! — Девото вскочил с места. — Отдай! Я вытрясу признание. Клянусь святой девой Пилар [58].

— Андрес, милый, и ты на моем месте не пошел бы на это. Прошу, придумай что-либо другое. — Де ла Крус оглядел каждого из присутствовавших друзей. — Хуан, а что твой боцман-альбинос?

— Он упорно твердит, что нам надо идти на Тортугу. Там ждать прихода Ганта. Обещает предоставить нам надежное укрытие. Заверяет, что о появлении Ганта на Тортуге будет знать в тот же день. Немедленно оповестит нас.

— И мы там его схватим? — удивился Тетю.

— Если не схватят нас! — зло сказал Девото.

— Нет, Тетю! Узнав, где находится корабль Ганта, мы дадим ему бой. Победим его в честном сражении и… тогда спросим сполна! — пояснил де ла Крус.

— А если Гант будет убит в бою? — не сдавался Тетю.

— На его посудине найдутся люди, которые расскажут нам, что случилось с Каталиной, — добавил Девото. — Но вы отдайте мне Джека! Завтра же мы направимся туда, где прячется от нас Гант!

— Намотай мои внутренности на якорный барабан, если это не похоже на ловушку, — сказал Добрая Душа и тоже вскочил на ноги.

— То есть? — Девото сжал челюсти.

— Я не о вас, старший помощник. Я говорю, что вы правы! Этот белесый заведет нас в надежную клетку! Тортуга — это не море!

— Мы не такие глупые, Добрая Душа. — Де ла Крус залпом осушил стоявшую перед ним кружку лафита [59]. — Или ты можешь предложить что-либо другое?

— Лопни мои мозги, могу! И не я один. Мы вместе с нотариусом. Сеньор Идальго полностью со мной согласен. Мы оба готовы пожертвовать кое-чем из нашей мошны!

— Это уже интересно! У нас у всех она пуста, — Девото направился к выходу из каюты. — Детский лепет! Уверен, губернатор не отдаст картину ни за какие деньги.

— А мы и не станем просить, — заявил Антонио Идальго.

— Вот те раз! Это что-то новенькое! Ну-ка разъясните! — потребовал де ла Крус и, когда понял из сумбурного рассказа перебивавших друг друга Антонио Идальго и Доброй Души, что они имели в виду, молча покинул каюту вслед за Девото.

Тетю и Медико, неожиданно поддержавшие затею нотариуса, остались. Они принялись обсуждать дерзкий план до мельчайших подробностей и проговорили о его осуществлении вплоть до обеда. Бартоло, который прежде не проронил ни слова, в конце заседания образовавшейся хунты заявил:

— Без меня вам этого не сделать. Я пойду с вами!

Перес прощался с де ла Крусом. Видно было, как он не хочет уезжать, но осознание своей вины и честность требовали от него именно этого поступка.

— Мне откровенно не хочется расставаться с вами, Перес. Но и отговаривать вас я не вправе, — Де ла Крус взглядом призвал в свидетели находившихся рядом друзей. — Обещаю в первый же наш заход в Сантьяго направить людей в Пуэрто-Принсипе за вашей семьей. Мы тут же сообщим об этом в Гавану по адресу, который вы оставили. Если, конечно, вы окончательно решили покинуть Пуэрто-Принсипе.

— Я не передумаю! Из разных пушек мною было выпущено множество ядер, но еще ни одно ни разу не возвращалось обратно.

— Тогда вот вам моя рука! Рассчитывайте на аудитора и альгвасила [60]. С «Каталины» вас проводит только один матрос. Он донесет ваши пожитки до корабля, который, похоже, через неделю отходит в Гавану. Мы тут же распространим слух, что списали вас по болезни. Да хранит вас Господь от больших неприятностей!

Бартоло уже разливал по бокалам доброе французское бордо, когда неожиданно в дверь капитанской каюты просунул голову второй боцман.

— Беда, капитан! — заговорил он в панике. — Добрая Душа, я не виноват! Все время глядел в оба. Вчера перед последней склянкой сам своими глазами видел дверь на запоре! А сегодня гляжу…

— Ну-ну! Ставь паруса! Чего глазами хлопаешь? — возмутился боцман.

— Дверь англичанина на запоре. Белобрысый сидит у себя, а капитана нет!

— Не мог же он превратиться в крысу! Кто нес вахты ночью? Опросил? — Добрая Душа сжал кулаки.

— Никто ничего не видел!

Де ла Крус, а затем и все остальные поглядели на Девото. Старший помощник держал бокал бордо в руке, лицо его было невозмутимо. Даже искушенный в человеческих характерах Медико не мог на нем ничего прочесть.

Де ла Крус схватил себя за ус. Это его немного успокоило. Педро здраво рассудил ситуацию. Искать теперь английского капитана было все одно что упавшую за борт рыбу — в море. В лучшем случае можно обнаружить его бездыханное тело. Оно де ла Крусу было совсем ни к чему.

— Подбоцман, отнесете сундук старшего бомбардира к кораблю, который следует в Гавану. Идите к сходням! — И, когда второй боцман ушел, строго произнес: — Старший помощник, может быть, вы нам что-нибудь скажете?

— Скажу! Всевышний вас наказал! Не хотели отдать Джека мне. Сейчас бы знали все, что надо!

— Так! Продолжим! — Де ла Крус все понял, но доказательств у него не было…

Перес пригубил бокал, поставил его на поднос и быстро покинул каюту.

Лучшей ночи нельзя было придумать. Жара стояла не по сезону. Влажный воздух способен был ослабить любую волю. Улицы были пусты и тихи. Жители города, и прежде не любившие с наступлением темноты находиться вне стен своих домов, в надежде хоть немножко охладиться под дуновением ночного бриза теперь восседали в деревянных шезлонгах, расположенных на террасах благоухавших цветами внутренних двориков.

Впереди всех шел Бартоло, в десяти шагах за ним двигались Добрая Душа и второй боцман. Бартоло, облаченный во все черное, сливался с темнотою. Далее в шляпах, надвинутых на глаза, осторожно ступали по тротуару Медико и Тетю. Им казалось, что они идут совсем не в сторону губернаторского дома. Прибавив шагу, они нагнали Диего.

— О! Вы плохо знаете здешнего губернатора, а еще хуже Добрую Душу. Всего один золотой дублон, и нам известно: губернатор, чтобы не показывать картину нашему капитану, — вдруг он начнет настаивать на продаже, — велел отнести ее в дом своей матушки. Сеньора живет в отдельном каменном доме. Он за этим самым углом, рядом с жильем алькальда. Прошу вас, подождите на противоположной стороне улицы. Если вдруг поднимется шум — выручайте! Однако я, Бартоло и второй боцман знаем, что следует делать. Прошу вас, идите первыми.

Но как только Медико и Тетю подошли к углу, они столкнулись нос к носу с человеком, который до ушей был закутан в широкий плащ.

— Que le diable 1'emporte! [61] — воскликнул от неожиданности незнакомец, отпрыгнул назад и выхватил шпагу.

— Неужели! Вы — француз? Здесь? — спросил Тетю на родном языке. — Какая радость! Бывают же такие встречи! Я — коммерсант, а это мой друг. Прошу вас, не беспокойтесь, уберите шпагу и представьтесь.

Незнакомец оказался гувернером детей губернатора, которые жили у бабушки. Она, по сведениям Доброй Души, должна была играть в тот вечер у своей приятельницы в карты. Но, как сообщил учитель, возвратилась неожиданно раньше обычного, и потому он теперь торопился к своей подружке.

Когда они распрощались, Тетю попытался было предложить перенести затею на следующий день, но Добрая Душа заявил:

— Картина сегодня должна быть на «Каталине»! Так и будет, даже если сюда пожалует сам губернатор собственной персоной со всей своей охраной! К тому же в саду нас дожидается женщина! За стеной забора! Она уже третий день считает себя невестой второго боцмана. Так что, прошу вас, спокойно ждите!

Тетю смирился, поскольку счел, что было бы несправедливо в данном случае прибегать к силе своего авторитета. Да и решительность Диего обнадеживала. Тетю с Медико перешли на противоположную сторону улицы и. увидели, как Бартоло подставил свою исполинскую спину второму боцману. Тот мигом взлетел на забор и подал руку Доброй Душе. Потом они оба втащили туда Бартоло. Где-то вдали послышался одиночный выстрел, все стихло.

— Какая большая проказница, эта Жизнь! — заговорил Медико вполголоса. — Только подумать, почтеннейший из французов, знавший двор Людовика Четырнадцатого, не раз жавший руку великому Лафонтену, споривший с самим Лашезом [62], участвует в грабеже. Я понимаю — dura nessesitates [63].

— Нет, милый Хуан, я чувствую себя юношей! Вспоминаю один укол на дуэли. Оказалось, то была лучшая шпага Франции. Я по молодости вызвал самого де Лянкура. Он не убил меня за мое бесстрашие.

— И все-таки кто поверит, коль скоро вы пожелаете рассказать это при дворе, что друг Лебрена в Веракрусе темной ночью похищал с друзьями картину Веласкеса?

— Да… И тем не менее, Хуан, я думаю сейчас о том, какое сильное впечатление на меня произвело сочинение Лас Касаса «Кратчайшее сообщение разорения Индий»! Прочел и задумался.

— Должно быть, половина коренного населения Нового Света погибла за первые полтораста лет нашего здесь господства.

— Да, но знаешь ли ты, что ответил мне здешний губернатор на вопрос, отчего на большинстве Антильских островов до самого недавнего времени сплошным кошмаром были дикие собаки? Сей муж рассказал мне о том, как их завезли испанцы, чтобы покончить с индейцами, скрывавшимися в лесах!

— Так было! — сокрушенно прошептал Медико. — Это наш стыд!

— Губернатор совершенно спокойно обрисовал картину. Представь себе! Открыв эти острова, испанцы обнаружили живущих на них индейцев. Видя, что «варвары» не желают смешиваться с пришельцами и даже просто сотрудничать с ними, последние взялись уничтожать коренное население. Культура, которую испанцы несли с собой, якобы явилась препятствием лености и скотской жизни индейцев, наибольшим наслаждением которых были беспрестанные войны и поедание человечины. Испанцы налаживали хозяйство, а индейцы не желали трудиться, переселялись с места на место в поисках соседей, на которых можно было идти войной и убивать, убивать, убивать, чтобы властвовать, чтобы, наевшись человечины и обкурившись кохибой [64], до одури отплясывать у костра. Потом сутками валяться в своих боио, отходить и вновь готовиться к новым набегам.

— Мрачновато! Вообще у губернатора, похоже, не все в порядке с головой.

— Он утверждает, будто индейцы, чтобы избавиться от настойчивых испанцев, стремившихся привить аборигенам навыки к труду, пошли на них войной и принялись безжалостно уничтожать. Испанцы же, видя угрозу быть истребленными теми, к кому поначалу относились с лаской, желая достичь согласия мирным путем, принялись защищаться. Индейцы ушли в леса. Угроза, однако, не отступила. Тогда испанцы привезли сюда собак, чтобы с их помощью выгнать индейцев из лесов и приобщить к цивилизации или уничтожить.

— Многие индейцы не пожелали возвращаться, так и сложили головы в непроходимых лесах и горных пещерах. Тогда собаки, выполнившие свое назначение, которых люди отныне перестали кормить, одичали и расплодились.

— Послушай, Хуан, тебе не кажется, что со стороны дома слышен какой-то шум?

— По-моему, там тихо. Все идет как надо! Я ничего не слышу.

А за стенами дома напротив, пока второй боцман убеждал служанку, что в следующий приход в порт он непременно пойдет с ней под венец — вот только надо чуть-чуть разбогатеть, — Добрая Душа и Бартоло проникли в хозяйские апартаменты через оставленный девушкой открытый вход. В просторной столовой, соединенной с гостиной, из которой дверь вела в библиотеку, где, по мнению боцмана, и должна была Находиться картина, при почти погашенных свечах сидела уже в ночном чепце хозяйка. Она раскладывала пасьянс. Пришлось затаиться за портьерами в коридоре и ждать.

Мимо новоявленных воров прошел слуга с настоем из апельсиновых цветков в большом бокале. «Ах, у нее болит голова. Быстро проигралась! Домой не вовремя заявилась, — подумал Добрая Душа. — Пей уж скорее да в постельку, баиньки!»

Слуга вернулся, и Бартоло похолодел — поднос коснулся его груди. Точнее, чуть дотронулся портьеры, за которой скрывался негр. «Спасибо, Чанго [65], пронесло!» — только было поблагодарил божество Бартоло, как услышал торопливые шаги. Они наверняка принадлежали мажордому. «Но зачем дворецкому спешить? — пронеслось в голове у Бартоло. — Исполнить приказ хозяйки. А если слуга все понял? Испугался?» Каблуки простучали мимо. Черная Скала вздохнул так громко, что заслужил предупреждение от боцмана.

«Однако дворецкий мог спешить к хозяйке и не по зову, — размышлял меж тем Бартоло, — а затем, чтобы сказать: „За портьерой в коридоре стоит чужой человек“. Стук сердца, который он все это время слышал, оборвался, от затылка к пояснице побежал неприятный холодок. Дворецкий со свечой и хозяйка вышли в коридор.

— Вы правы, Бернабе, с каждым годом становится жить все страшнее! Разбойников кругом развелось… Никто не желает работать, трудом и умом зарабатывать на жизнь. Грабить, грабить легче! Проверьте, Бернабе, чтобы все двери были на засовах. Спокойной ночи!

Никогда подобные слова еще не звучали для уха Бартоло так приятно. Дворецкий же не спешил исполнить распоряжение. Давно уже вдовец, он с большой симпатией относился к служанке, которая ушла, о чем он догадывался, чтобы встретиться в саду со своим любимым.

Выждав с минуту, не более, Добрая Душа вышел из-за портьеры и предложил Черной Скале следовать за ним. Однако в библиотеке — они просмотрели ее вдоль и поперек, — нигде не было картины, которая после описания Тетю стояла перед глазами боцмана как живая.

— Каналья! Лопни моя печень, если эта бабушка не упрятала картину в чулан! А где он? — еле слышно шептал Добрая Душа.

— Чулан — в чулане! — ответил Бартоло и Пошел вперед.

В конце коридора показался свет, и будущим похитителям надо было вновь быстро укрыться, но прежде Бартоло схватил из ближайшего канделябра свечу, положил ее на пол и раздавил.

— Зачем? Ты спятил?

— Тсс! — Черная Скала приложил палец к губам и скрылся за портьерой.

Дворецкий, который шел затем, чтобы погасить оставшийся гореть в столовой свет, конечно же, увидел раздавленную свечу и чертыхнулся:

— Вот, Бернабе, скоро и на покой! Уже не видишь, как хозяйка давит свечи. Святая Дева Мария, а как же она сама этого не заметила? — дворецкий перекрестился, поднял раздавленную свечу, собрал крошки воска в ладонь и пошел обратно.

Бартоло из-за портьеры тихо шепнул:

— Глядите хорошенько! Он сейчас пойдет в чулан.

И действительно, дворецкий свернул в одну из дверей. Через минуту он появился с новой свечой, вставил ее в пустой подсвечник, прошел в столовую и, погасив там свет, проследовал в конец коридора.

Добрая Душа кинулся к двери, которая, как полагал хитроумный Бартоло, вела в чулан. Черная Скала был прав. «Вакх», вместо того чтобы праздновать свою вечную победу над людьми, пылился лицом к стене. Диего за его способность хорошо видеть в темноте можно было бы прозвать и Филином. Ощупав руками волнистую раму, он разобрал на ней грозди винограда и кубок. Сомнений не было. Боцман, как его научил Тетю, нащупал с задней стороны рамы задвижки, откинул их, снял крепления, а потом и холст с подрамника. Бартоло стоял у двери. Скатав холст в трубу, Добрая Душа изрек:

— С богом! Если бы он знал, как я люблю моего капитана!

Второй боцман откликнулся лишь на третий призыв. Добрая Душа умело подражал писку летучей мыши. Первым на заборе показался Бартоло. Со стороны сада уровень земли был намного выше.

Увидев в руках Доброй Души рулон, Тетю и Медико быстро зашагали по направлению к порту. Добрая Душа ликовал, Бартоло был горд содеянным.

Завтра, когда «Каталина» оставит причал, доверенный человек Диего передаст секретарю губернатора увесистый мешочек с золотыми дублонами — ровно полторы стоимости картины и письмо. В письме, написанном рукою Медико, будет дано слово не позднее чем через полгода возвратить «Вакха» владельцу с благодарностью в обмен на оставленный в залог мешочек с золотом.

Добрая Душа торопил отплытие, упорно требовал как можно быстрее отдать концы и выйти за пределы порта.

— Капитан, лопни мои глаза, если я не вижу, что нас ждут неприятности! Будет погоня. Чую сердцем! Надо немедленно уходить!

— Уже поздно! — произнес Тетю. — Боцман прав. Поглядите!

В конце мола появилась толпа. Она росла и вытягивалась в сторону «Каталины». Люди кричали, размахивали руками. Военных, однако, среди них не было. Впереди всех шла женщина в простом черном платье. Она тянула за руку, по всей видимости, свою дочь. Мать обливалась слезами и рвала на себе одежды.

— Свистать всех наверх! Собрать экипаж на шканцах! — Де ла Крус отдавал приказы тоном, какого прежде никто не слышал.

Добрая Душа сорвался с места, а капитан направился к сходням. Бартоло последовал за ним. Тетю и Девото остались на мостике, а Медико сказал:

— Это нам вместо завтрака. Пойду поговорю с командой!

Сойдя на пристань, де ла Крус тут же убедился в том, что его опасения были не напрасны. Его предположение подтвердилось. Женщина кричала:

— Муж был матросом! Убили флибустьеры! Дети осиротели! Дом обнищал! Теперь опозорили дочь! Будьте вы прокляты! Все вы одинаковые — пираты!

Педро как можно вежливее поклонился кричащей женщине и предложил:

— Успокойтесь, сеньора! Прошу вас! Мы не оставим вас в беде. Вы с дочерью и любой мужчина, которого вы выберете, можете подняться на корабль. Здесь все решим!

Тем временем на шканцах Медико окинул команду проницательным взглядом и, как ему показалось, определил виновного. Хуан сообщил об этом Тетю и Девото, которые чувствовали себя неловко и потому молчали. На, побагровевшем лице Девото ходили желваки.

Девушка тут же указала виновника. — молодого матроса, на которого и подумал Медико. Им оказался второй бомбардир угонной пушки. Де ла Крус попросил девушку рассказать, как и что случилось. Матрос молчал, всем стало ясно, что произошло насилие.

Капитан приказал бомбардиру выйти к шпору грот-мачты.

— Ты сейчас же соберешь вещи, сойдешь на берег и возьмешь эту женщину в жены! Деньгами мы вам поможем! — ледяным тоном произнес Красный Корсар.

Стало слышно, как часы на колокольне городского собора отбивали время.

— Никогда! Этому не бывать! — отрезал молодой бомбардир и ушел на свое место.

— Сеньора, прошу вас, пройдите с дочкой ко мне на мостик, — и де ла Крус, пока женщины поднимались, шепнул Бартоло: — Принеси два мешочка с дублонами.

Когда мать пострадавшей увидела в руках капитана деньги и услышала, что это двести золотых дублонов, она принялась креститься и тихим голосом произнесла:

— Господь вознаградит вас, сеньор! Нам хватит одного мешочка. Слава Всевышнему! Есть еще на земле благородные люди! На сто золотых я открою харчевню. Мы будем спасены! Отец Небесный, пошли сеньору удачи и счастья!

Как только женщины и свидетель из горожан покинули палубу «Каталины», де ла Крус отдал приказ:

— Все наверх! Стоять по местам, со стоянки сниматься!

Стук каблуков спешащих по местам матросов «Каталины» впервые не звучал радостно, как обычно бывало при отплытии.

— Выбирать концы! Паруса к постанове изготовить!

Хуан почувствовал смущение и подавленность в действиях экипажа, он уловил в этом недовольство капитаном. Медико поделился наблюдением с Тетю и Девото. Они и сами судили так же по тому, как матросы теперь исполняли приказания своих командиров.

— Поставить бизань! Фока-реи бейдевинд правого галса!

Добрая Душа ходил по палубе со сжатыми кулаками. Все знали, что в подобные минуты лучше к боцману не приближаться.

— Фока-шкот, фока-галс отдать! На брасы, левые! — с такой горечью в голосе де ла Крус еще никогда не отдавал команд. Матрос совершил вопиющий поступок, и на карту был поставлен авторитет капитана.

Де ла Крус видел, что матросы работали с видимым недовольством и, скорее всего, рассуждали про себя: «Капитан — слабак! Красный Корсар отступил!»

— Поставить марселя! Бизань-гик на правую!

После того как отзвучали команды: «Отдать паруса!» и «С реев долой!», капитан позвал боцмана:

— Взять под арест бомбардира!

— Разорвите мне сердце, если этот мерзавец уже не испортил нам праздник! — глухо отозвался Добрая Душа. — Позор на мою голову! Будь ты проклят, сатана!

С первыми лучами самого приятного в этих широтах мартовского солнца Красный Корсар поднял всех наверх. Весь экипаж, исключая рулевого и марсового, собрался на палубе. Многие предчувствовали беду.

Добрая Душа привел бомбардира, развязал его и поставил к шпору грот-мачты.

— Каждый из вас получает завидную долю. Нет другого корабля во флоте Филиппа Пятого, где бы за службу так исправно и хорошо платили, — заговорил Красный Корсар, он был одет в свой самый нарядный костюм. — Я всех предупреждал! И каждый из вас дал слово, что идет на «Каталину» не в погоне за большими деньгами, а с готовностью служить верой и правдой общему делу! Как же я и мои друзья должны теперь расценивать то, что сделал этот бомбардир? Он предал нас! Совершил измену! Можно пожурить и наказать, а то и простить того, кто совершил непристойный поступок нечаянно, не ведая пагубности последствий. Однако тот, кто творил зло осознанно, совершил преступление против другого человека, не заслуживает ни снисхождения, ни людского милосердия! Тем более на военном корабле!

Пролетавшая над «Каталиной» чайка издала громкий крик, де ла Крус невольно поднял голову, возникла пауза.

— Правом капитана «Каталины» приговариваю совершившего измену преступника к казни через повешение на рее! Кто исполнит роль палача?

Сразу несколько человек шагнули вперед, другие согласно закивали, третьи сжали челюсти, опустили головы. Бомбардир сорвался с места по направлению к борту. Однако прежде чем кто-либо сообразил, что происходит, в воздухе раздался свист, и плеть, которую держал в руке Бартоло, крепко обвила тело бомбардира. Все на миг опешили — никто не знал, что Бартоло так ловко орудует пастушьей плетью, и никто не мог предугадать, что именно она окажется у него в руках в эту самую минуту.

— Это сделаю я! — к лежащему на палубе бомбардиру подошел боцман. — Добрая Душа взял его на корабль, ему и быть палачом!

Медико и Антонио Идальго направились каждый в свою каюту, а Тетю тихо произнес:

— Жестоко, однако in terrorem [66]. Правильно, Педро!

Красный Корсар снял шляпу с огромным огненным пером, обнажил шпагу, опустив ее конец долу, и распорядился:

— Хуан, вернитесь! Это ваш долг! Всем остальным, кроме марсового и рулевого, по каютам и кубрикам! Боцман, приступайте к делу!

К Тортуге, вернее, к острову Санто-Доминго, откуда де ла Крус намерен был переправиться в логово Береговых братьев, «Каталина» подошла не в мае, как рассчитывал ее капитан, а лишь в конце октября. Как оказалось, к лучшему. Получилось так, что никто из опытных моряков и не вспомнил, что именно с октября, когда в районе Карибского моря, Мексиканского залива и Западной Атлантики у Северного тропика начинается период циклонов, часто влекущих за собой губительные для любого корабля штормы, на Тортуге, собственно, и собираются пираты. Там они проматывают добычу, предаются всевозможным наслаждениям, отдыхают, пережидают непогоду.

За это время «Каталина», никого не встретив ни во Флоридском проливе, ни у Большой Багамской банки, ни далее в проливе Сан-Николас, наказала лишь одного совсем еще юного английского пирата. Орудия его корабля, однако, прежде чем произошла свалка судов, сделали опасные пробоины в борту «Каталины». До начала новой схватки де ла Крус опасался, что строгий приговор, совершенный над бомбардиром, может сказаться на боевом духе экипажа. Однако опасения были напрасными. Постарались Добрая Душа и Туэрто, который прекрасно исполнял роль старшего бомбардира. Да и справедливая, безупречная строгость Красного Корсара, и его мягкость, порой доходившая едва ли не до нежности к любому матросу, когда он оказывался в беде, помогли тем, кто поначалу осудил капитана, быстрее забыть о казни. Экипаж, особенно абордажная команда Девото, впервые сражался на чужой палубе и делал это безупречно.

Пиратский бриг в двадцать две пушки, старый, много раз битый, был замечен неподалеку от острова Терке. Бриг, распознав в «Каталине» испанского корсара, хотел было уйти, но «Каталина» нагнала его и, с ходу пойдя на абордаж, быстро овладела положением. Однако, минуя Наветренный пролив, который своей шириной в сорок три морских мили отделял мыс Кемадо на острове Куба от мыса Сент-Николя на острове Санто-Доминго, раненая «Каталина» с половиной экипажа на борту и полусотней головорезов в трюмах и бриг, несший теперь флаг Испании, повстречались с британским линейным кораблем. «Каталина» и бриг, которым управляли Девото и Добрая Душа, поставили полные паруса и все марсели, но оторвались от преследования лишь благодаря наступившей темноте и хитрости капитанов. Де ла Крус, как только небо и вода пролива стали одного цвета — воронова крыла, велел погасить огни и, рискуя своим продырявленным бортом зачерпнуть больше воды, чем было возможно, чтобы судно не пошло ко дну, поставил «Каталину» резко на обратный курс. Девото понял маневр и повторил его бригом, и оба корабля приблизились к берегу Кубы. Там и простояли ночь.

Губернатор Сантьяго, бывший ярым противником союза с французами, знал, что де ла Крус родом из Бордо, и не пожелал поначалу принять у него бриг и трофеи. Он отказался наотрез, правда, под предлогом, что у него нет в наличии средств, выдать экипажу «Каталины» две трети стоимости добычи. Одна треть отходила в казну. Дело дошло до того, что де ла Крус, воспользовавшись приемом в доме местного аудитора, рассказал гостям о том, что вынужден уйти с трофейным английским бригом на Тортугу, чтобы продать его там. «Каталина» и бриг уже подняли было паруса, и только тогда, у самой крепости Сан-Педро-де-ла-Рока, расположенной у вьгхода из залива, губернатор распорядился повернуть корабли обратно.

Ввиду этого де ла Крус и его друзья задержались в Сантьяго, а также они решили составить себе более полное представление об обстановке в городе, которая явно могла быть чревата нежелательными последствиями для политики короля Филиппа Пятого. Де ла Крус с оказиями сумел переслать письма в Гавану по суше и в Веракрус морем. Вскоре в Сантьяго прибыл королевский инспектор, который на военном линейном корабле возвращался в Мадрид из Мехико — столицы вице-короля Новой Испании. Губернатор, аудитор, командир крепости Сан-Педро-да-ла-Рока и альгвасил были сняты со своих постов, а новые власти города тут же получили сообщение от испанских шпионов с Ямайки, что четыре корабля английских пиратов намерены напасть на город Сантьяго. «Каталина» пришла на помощь властям и задержалась еще на два месяца.

Тем временем в Сантьяго пришло послание теперь уже от Марии де Амбулоди. В письме некогда шаловливая Мария сообщала, что графиня Иннес была раздосадована «сухой весточкой», полученной из Веракруса, рассердилась на де ла Круса и первым попутным кораблем отплыла в Испанию. Это кольнуло сердце Педро, но боль тут же прошла от заключительных строк письма. «Перед отъездом графиня Иннес просила переслать Вам нашумевшую в Голландии, Испании и Франции книгу „Пираты Америки и правда о защите побережья Западных Индий“ [67]. Мы с Мигелем ждем прибавления семейства. Ежели Бог даст нам мальчика, хотели бы, чтобы он был таким, как Вы, милый наш Педро».

Была и еще одна причина для задержки отплытия на Тортугу. Де ла Крус не забыл слова, данного Пересу. Добрая Душа с верным матросом и Антонио Идальго, который решился с ними попутешествовать, посетить новые места, поднатореть в делах, отправились дилижансом в Пуэрто-Принсипе. Там они по указанному Пересом адресу нашли верного человека и тайком от властей и соседей вывезли семью бывшего старшего бомбардира «Каталины» в Сантьяго. Одновременно об этом дали знать в Гавану.

Вскоре в Сантьяго появился и сам Перес. Он был угрюм и печален. Ради своего спокойствия и благополучия семьи Перес ставил под угрозу жизнь младшего брата. Не изменило душевного состояния Переса и сообщение Антонио о том, что доля старшего бомбардира в золотых дублонах была оставлена на хранение у сборщика королевских налогов в Веракрусе и будет выдана в том случае, если Перес определится там на постоянное местожительство.

Де ла Крус без труда договорился с капитаном первого же торговца, уходившего в Картахену, взять на борт пять человек за счет «Каталины».

Из Картахены Перес брался сам втайне от всех, чтобы замести след, переехать в Веракрус, с тем чтобы там поселиться.

Так прошло полгода. За это время Девото дважды дрался на дуэли, и одна из схваток кончилась смертью его противника. Сестра прежнего аудитора-англофила, вдовствующая состоятельная сеньора, владевшая доброй сотней рабов, сахарными и табачными плантациями, без ума влюбилась в старшего помощника «Каталины». Она готова была бросить все свое состояние к ногам Девото, только бы он остался в Сантьяго. Однако, как и предполагали друзья, Девото ни в коем случае нельзя было отпускать с «Каталины» — он не мог спокойно жить на грешной земле. Когда же де ла Крус, Тетю, Медико и Антонио Идальго в один голос заговорили с ним о терзавшем их опасении потерять друга, испанец громко расхохотался в ответ и попросил ускорить день отхода «Каталины» из гавани Сантьяго.

                                                                     Глава 15 ОСТРОВ ТОРТУГА

Как только «Каталина» вышла из залива Сантьяго-де-Куба и оказалась в водах пролива Колумба, де ла Крус отдал команду рулевому, которая вызвала удивление экипажа: корабль вместо крутого поворота на восток поставил полные паруса и помчался на юг. Тут же на мостике появились Тетю и Девото.

— Что ты задумал, Педро? — спросил Девото.

— Уверен, что что-то оригинальное, — ответил за капитана Тетю. — Он не спешит на Тортугу.

— Да, друзья, идем на Ямайку! Вы недоумевали, почему я не сдаю властям этого английского мальчишку, задумавшего поиграть в пираты. Подшкипер однажды нес ночную вахту. Слух у него, как у пумы. Все должны были спать, а тут ему отчетливо слышался чей-то голос. Подшкипер пошел на звук и обнаружил, что горе-капитан разговаривает во сне. Говорит внятно, да такое, что я приказал Доброй Душе поближе познакомиться с мальчиком. Боцман, вы его знаете, решил с ним «погулять». Накрыли стол, выпили и… Добрая Душа прилетел ко мне, потирая руки. Мальчик-то — виконт! Да к тому еще сын сестры адмирала Уолкера!

— Я нечто подобное и ожидал, — заметил Тетю.

— Невероятно! — Девото развел руками.

— Но это так, нам повезло, Андрес! Единственное, чего ты боишься на этом свете, — глаза Педро заискрились, и он положил руку на плечо друга.

— Ну, ладно, Педро, не сердись на меня! Я с вами!

Подойдя к северному побережью острова, «Каталина» нашла небольшой заливчик, там корабль мог бросить якорь и остаться незамеченным с моря. На берег сошли Добрая Душа, подшкипер и еще пятеро матросов, одетых и вооруженных, как заправские пираты. Им предстояло пройти сушей легуа [68] шесть до Кингстона, поселения, заложенного всего десять лет назад, но уже считавшего себя главным городом острова. Там следовало передать письмо людям, которые доставят его английскому губернатору. В письме де ла Крус предлагал 31 декабря 1704 года на судне без военного вооружения доставить брата Переса Барроте, находившегося заложником на корабле адмирала Грайдена, к ближайшему от Кингстона островку из группы Морант и обменять его на племянника адмирала Уолкера.

Этот остров находится на двадцатой параллели у семидесятого меридиана и ныне называется Тортю. Прежде он был громко известен, да и сейчас остается в памяти большинства людей как Тортуга. Прозвание это остров получил за внешнее сходство с морской черепахой от открывших его испанцев. И располагался он рядом со знаменитой Эспаньолой (Большие Антильские острова). Утесы и скалы острова были густо покрыты лесом.

В период, о котором идет речь в данном повествовании, на северном, самом утесистом, берегу, захваченном непроходимыми мангровыми зарослями, полными разносчиков желтой лихорадки, люди не селились. Зато на полуденном, южном, берегу, где среди утесов и скал попадались участки плодороднейшей земли и где природа устроила прекрасную естественную гавань, люди чувствовали себя как в раю. Гавань имела два входа и могла принять до двадцати больших кораблей. Порт Кайона, вокруг которого селилась основная часть жителей, окруженный плантациями табака, маниока, земляного ореха, картофеля, подсолнуха, ананаса, являлся, как сказали бы сейчас, «свободным портом». И неписаные правила Береговых братьев здесь выступали как единственный закон, авторитетной считалась несгибаемая воля, физическая сила, умение владеть саблей или шпагой — и полный карман.

Прежде, на протяжении полутора веков, длилась кровопролитная борьба между испанцами, владевшими Тортугой, и французами, которым приглянулся этот остров. В середине XVII века испанцы сдались. Первый губернатор-француз мосье ле Вассер начал свою деятельность с приказа прекратить отстрел и травлю собаками диких кабанов, которые в изобилии водились в густых лесах. Он объяснил жителям, что в случае очередного возможного нападения неприятеля они уйдут в леса, и вот тогда дикие. кабаны будут для них спасением. Этот же предусмотрительный мосье ле Вассер отстроил на скале, разделявшей вход в гавань, крепостцу. Взобраться на бастион можно было только по веревочной лестнице, а две грозные пушки, установленные там, были недосягаемы снизу для неприятеля.

Еще большее благополучие Тортуге принес другой губернатор — Бертран Ожерон, который, как только по протекции французской Вест-Индской компании [69] заступил в 1664 году на этот пост, тут же взял под свое покровительство буканьеров. Надо сказать, что первоначальным занятием поселенцев-голландцев, англичан и французов на испанских островах Эспаньола и Тортуга была добыча мяса, охота на одичавших быков и коров, которые, отбившись от хозяйств, сами по себе превосходно разводились на воле. Особенная манера этих охотников готовить мясо вскоре получила название «viande bouccanee», от аравакского слова «букан», что означало у индейцев-людоедов Карибского бассейна место, где над костром на вертеле зажаривалось человеческое тело. Затем это слово закрепилось за копченым мясом диких и домашних животных, а вскоре и за самими охотниками, то есть всеми теми, кто добывал мясо. Англичане, например, их по началу называли «cow killers», — «забивающие коров».

Наряду с этими охотниками существовали вооруженные группы бандитов, которые нападали на селения соседних, в основном испанских, островов, грабили их и угоняли домашний скот. Как охотники, так и грабители ходили по морю на небольших суденышках, называвшихся по-голландски filibots. Отсюда и произошло испанское filibusteros, или флибустьер.

Буканьеры и флибустьеры, отстреливая и забивая скот, заготавливали для Европы значительные партии копченого мяса и солонины, на чем хорошо зарабатывали.

Однако истинное коммерческое процветание и взлет славы мосье Ожерон принес Тортуге в семидесятые годы, объявив ее свободной землей любого человека, не совершившего на ней преступления.

Дурные примеры, как известно, заразительны. Таковым и стал для мосье Ожерона «пример» сэра Томаса Медифорда, превратившего главный город Ямайки Порт-Ройяль — теплое гнездышко английских корсаров и пиратов — в наиболее богатый торговый центр тогдашней Америки. Вот и Ожерон объявил, что порт Кайона будет торговать с любым продавцом и покупателем вне зависимости от политических договоров, пактов и соглашений.

И тут же угроза нападения пиратов на жителей Тортуги испарилась, как туман в хорошую погоду, хотя город богател не по дням, а по часам. Кто, если он в своем уме, станет грабить то, что ему приносит доход и наслаждение? А уж когда в 1692 году после сильного землетрясения океан поглотил Порт-Ройяль Тортуга обернулась Вавилоном Нового Света.

Тут же, сразу за добротными, просторными причалами Кайоны, теснились кабачки, трактиры, постоялые дворы, таверны, дома менял, рыбный и мясной рынки. Чуть далее шли выстроившиеся плотными рядами дома терпимости, гостиницы, коммерческие и оружейные лавки и снова кабачки и таверны. Еще выше жили куртизанки подороже, ростовщики, торговавшие оптом и в розницу, провизоры и хирурги. У подножия горы расположились дома горожан, владельцев плантаций, крупных коммерсантов, судовладельцев, представителей местных властей, небольшой дворец губернатора, католический собор и протестантская кирха. По обе стороны окраин лепились один к другому лачуги охотников, ремесленников и прочего чернорабочего люда.

Де ла Крус и отобранная им часть команды прибыли в Кайону на двух разных кораблях из небольшого селения Кабо-Гаитиано, что находилось на Эспаньоле. Педро сопровождали Антонио Идальго и Добрая Душа. На том же судне путешествовал «богатый французский коммерсант» и его слуга — негр Бартоло. Шкипер Хосе, по прозвищу Чистюля, приглашенный Красным Корсаром на корабль в Веракрусе, второй боцман «Каталины» да еще три десятка молодцов на арендованном специально для этой цели люгере прибыли в Кайону «повеселиться». В трюме легкого трехмачтового судна было сложено оружие, на корме тайно установлена пушка.

Девото и Медико остались с командой и отвели «Каталину» в один из заливов неподалеку от небольшого морского поселения Порт-де-Пе, которое находилось от Тортуги в часе хода под парусами.

Порт Кайона кишел людьми двадцать четыре часа в сутки, но настоящее великое торжище, где можно было купить все, от иголки до живого крокодила, от тибетских украшений до раба, жены или корабля, происходило по субботним дням.

Преуспевающий французский коммерсант прибыл сюда, чтобы выгодно продать полотно знаменитого Диего Веласкеса. Тетю, а это был он, выбрал подходящего антиквара и договорился выставить картину в лавке. При картине неотступно находился слуга. На ночь полотно уносилось в номер богатой гостиницы. Капитан, нотариус и боцман, стараясь не привлекать к себе постороннего внимания, постоянно находились поблизости. Они то смешивались с толпой на улице, то потягивали вино в каком-нибудь кабачке, неподалеку от лавки антиквара.

Второй боцман вместе с англичанином-альбиносом, который еще прихрамывал и не расставался с тростью, собирали информацию о Ганте и три, а то и четыре раза в день украдкой встречались с де ла Крусом.

Все вокруг поражало воображение. Особенно невольничий рынок, куда де ла Крус отправился сразу же после того, как только они разместились в гостинице. Он, Добрая Душа и шкипер Чистюля расспрашивали завсегдатаев и зевак, не продавалась ли на рынке девушка с приметами Каталины. Рассчитывать на успех было все равно что искать иголку в стоге сена. И Добрая Душа придумывал предлоги, чтобы быстрее увести с рынка капитана, который не мог оторвать взгляда от обращенных именно к нему умоляющих, несчастных женских глаз.

На следующий день, сразу после полудня, в просторную таверну под вывеской «Маас», где за столиком сидели Педро, Тетю, Добрая Душа и Антонио Идальго, ввалилась шумная ватага — человек тридцать только что пришедших в порт голландских пиратов. Они выиграли бой с вооруженным испанским торговцем, но потеряли половину своего экипажа и с трудом привели потрепанную шхуну на Тортугу. Возбужденного горланя, они заполнили таверну своего земляка и бесцеремонно принялись выталкивать оттуда посетителей. Однако, увидев шпаги и по паре рукояток многозарядных пистолетов, торчавших за поясами друзей, голландские пираты шутками и смехом, но все же галантно предложили им несколько переместиться и сами перенесли их стол в дальний угол.

Капитан голландцев, у которого одна рука висела на перевязи, поднял небольшой черный вымпел с вышитой посередине золотом буквой «Т» и попросил тишины. Тетю, знавший язык, тихонько переводил:

— После расчета по контракту, уплаты родственникам погибших, а также за ранения и увечья деньгами и рабами у них осталось сто шестьдесят тысяч реалов [70] в звонкой монете: Это помимо серебра в слитках!

— Плотник по контракту обычно получает сто пятьдесят песо, бомбардир — сто, матрос — семьдесят пять, хирург — двести, — пояснил Добрая Душа. — За потерю правой руки — шестьсот песо или шесть рабов, левой — пятьсот или пять рабов, за правую ногу — пятьсот, за левую — четыреста, за глаз — сто, за палец — тоже сто песо.

— Он сказал, — продолжал Тетю, — что на этот раз одна доля составила триста шестьдесят пять песо! — голос Тетю потонул в оглушительном радостном реве.

— Вот и считайте! Асумбре [71] тростниковой водки стоит один-полтора реала, хорошие башмаки — четыре реала, ботфорты — шесть, панталоны и рубаха — три. Через неделю-другую эти несчастные будут иметь пустые карманы! — Добрая Душа похлопал по своим.

— У них еще тысяча фунтов серебра, которое делят из расчета десять реалов за фунт, — сообщил Тетю.

— И это пропустят сквозь пальцы в третью неделю. Потом снова в поход! — прокомментировал Добрая Душа.

— Скажите, боцман, а как у них определяется размер каждой доли? — поинтересовался Антонио Идальго.

— Капитан имеет шесть-семь частей, хирург — пять, шкипер и старший бомбардир — по четыре, боцман — три.

— Примерно как и у нас!

— С той только разницей, что мы отбираем награбленное! — заметил де ла Крус. — Ну что, Тетю, может быть, пройдете к антиквару?

— Педро, вы рассчитываете на успех, который может только присниться. Мы лишь вечером узнаем, здесь ли Гант. Не забывайте, мой милый, уменье ждать — лучший путь к цели. Но я исполню вашу волю. Тем более что вид этих мерзких типов вызывает у меня зуд в правой ладони. Обычно он проходит лишь после прикосновения к эфесу шпаги, — Тетю встал и подчеркнуто учтиво раскланялся.

Но не успел он сделать и двух шагов, как в таверне поднялся недобрый гвалт, многие пираты вскочили со своих мест, и Тетю вернулся к столику. Он увидел, что рядом с капитаном пиратов теперь сидит крепкий малый, у которого, казалось, был один-единственный зуб во рту.

— Похоже, это боцман. Он осуждает капитана за продажу испанского корабля, груженного бобами какао, за десятую часть действительной стоимости. А капитан ответил: «Вы забыли, кретины, чем мы обязаны губернатору? Никому другому я так дешево бы не отдал! Мы рассчитались с ним! Более того, теперь он наш должник!»

После этих слов капитана пираты шумно потребовали угощения. Тут же появились слуги. Они в минуту уставили столики бутылками и кружками, принесли колоды карт, стаканчики с костями.

Де ла Крус счел недопустимым дальше делить компанию с голландскими пиратами, бросил на стол плату за выпитое вино и, пропуская вперед Тетю, направился к выходу. Добрая Душа с Антонио Идальго, которому совсем не хотелось покидать таверну, последовали за ним.

На улице де ла Круса ожидал незнакомый человек. Был он в обносках, но черты лица и особенно выражение его глаз говорили о том, что он не нищий, а, скорее всего, попавший в беду человек.

— Ради всех святых! Ради вашей святой девы Пилар, — заговорил незнакомец на испанском языке, — прошу милосердия.

Педро полез за монетой.

— Нет-нет! Деньги мне не помогут! Спасти меня можете только вы! Возьмите с собой! Я шкипер, но плавал и капитаном. Сеньор, возьмите меня к себе хоть подшкипером, хоть рулевым, хоть матросом!

— Что с вами? Плавали капитаном, а теперь согласны и на матроса. Расскажите нам о вашей беде, — потребовал Педро.

Они медленно шли к верхней части города, там жизнь била ключом. Впереди, на перекрестке двух улиц, веселился один из братьев чернознаменной вольницы. Выкатив из таверны бочку с вином и выбив доски верхней крышки, здоровый детина — он был в нижней рубахе без рукавов, чтобы все видели его налитые мускулы, с саблей в руке — никого не пропускал мимо. Будь то пожилой мужчина, женщина или даже ребенок, пират, не внемля просьбам, принуждал каждого отведать вина прямо из бочки. Когда же гуляке казалось, что кто-то лукавит и не пьет, он просто брал своего гостя за шею и окунал лицом в бочку.

Антонио Идальго выхватил шпагу, Добрая Душа оба пистолета, Тетю положил руку на эфес. Пират сфиглярничал, сделал глубокий поклон до самой земли и пропел:

— Отсохни мой язык, если это не гости губернатора!

Тут же в адрес пирата посыпались бранные слова. Он, недолго думая, влепил такую оплеуху тому, кто стоял к нему ближе, что человек полетел на землю.

— Кровь и гром! Здесь я пью! Мое вино! Здесь я хозяин!

Как только де ла Крус завернул за угол, то снова Обратился к незнакомцу:

— Так что же?

— После удачного набега, тогда я ходил шкипером, ко мне в карманы угодило три тысячи песо, один к одному! Наш экипаж распался, а я… немного загулял! Не успел растянуть грот-шкоты, как оказался без реала за душой. Сейчас в долгу у акулы из «Мааса». Именно здесь, у него в таверне, оставил я большую часть денег! И теперь он грозится продать меня в рабство,

— Чем же я могу помочь? Мы ведь коммерсанты! Деньгами?

— Лопни мои глаза, у простых коммерсантов не такие длинные шпаги! Вы — капитан! Я вижу! Возьмите к себе на корабль! Не пожалеете!

Де ла Крус оценил проницательность незнакомца и тут же понял, что невольно оказался ему обязан: опытный глаз сразу определил в нем капитана, что при данных обстоятельствах было недопустимо: Педро следовало сохранять инкогнито, И де ла Крус громко произнес

— Хватит! Я вас понял. Диего, — обратился Красный Корсар к Доброй Душе, — поговори со шкипером! — и, когда боцман подошел ближе, шепнул: — Может пригодиться! Найдешь нас у антиквара.

Только на следующий день к вечеру стало ясно, что Ганта в Кайоне нет, однако некая дама ожидала его прибытия со дня на день.

Через второго боцмана Педро наказал двум матросам поселиться поблизости от жилища дамы сердца английского пирата и вести неустанное наблюдение за ее домом.

— Альбинос видит ночью, как днем, сеньор, — говорил боцман-пират де ла Крусу, усомнившемуся в достоверности принесенных им сведений. — Я вам обещал, и я вам помогу. Благодарите вашего хирурга. Я ненавижу испанцев! Но клянусь Патриком, ирландцы умеют держать свое слово!

— К тому же, помимо ноги, которая осталась при тебе, я обещал еще и хорошее вознаграждение! Что же касается честности, в ней я не сомневался ни на йоту! Действуй! И пусть тебе поможет Патрик.

Де ла Крус и Добрая Душа шли по улице с невольничьего рынка, где Педро вновь расспрашивал о девушке с серо-синими глазами. Они направлялись к гостинице, когда услышали крики и ругань. Четыре крупных молодца силой волокли с собой по дороге и били какого-то человека, видимо ремесленника. Де ла Крус вступился за несчастного. Оказалось, что ростовщик-голландец со своими слугами тащил на невольничий рынок сапожника-испанца, не отдавшего в срок 25 английских шиллингов, что в переводе на испанские деньги равнялось всего 50 серебряным реалам. По неписаному закону, на Тортуге в этом случае кредитор имел право продать должника в рабство сроком от шести до восьми месяцев.

— Прошу прощения, но это мой сапожник. Он обязан завтра вручить мне пару новых ботфортов. Пока он их не сошьет, я никуда его не отпущу. Что же касается его долга, прошу вас, — и де ла Крус извлек из бокового кармана один за другим пять дукатов. — Получите! Мне все равно пришлось бы ему заплатить.

Ростовщик немедленно принес свои извинения сапожнику, даже пригладил на том растрепавшиеся волосы и, прикрикнув на слуг, с довольной улыбкой отправился восвояси.

Сапожник упросил де ла Круса и Добрую Душу непременно зайти к нему в дом. Там башмачник снял мерки и обещал принести в гостиницу, где они остановились, две пары отличных ботфортов.

Добрая Душа встретился со своим помощником. Тот уже неделю наблюдал за дамой, нетерпеливо ожидавшей своего возлюбленного. Люди с «Каталины» неоднократно видели, как она гневно гнала прочь домогавшихся ее ухажеров.

Для встречи оба боцмана выбрали таверну поскромнее. Когда они входили, было слышно жужжание летавших повсюду мух. Но не успели слуги подать кувшин вина, кружки и легкую закуску, как в таверну ввалилась компания пиратов явно с корабля, только что пришедшего в порт. Бойкие молодые ребята расселись за соседним столом вокруг исполосованного шрамами пожилого моряка. Тот принялся что-то рассказывать, и, видимо, что-то интересное, так как стол то и дело оглашался хохотом. Похоже, ветеран был их вожаком.

Гогот мешал Доброй Душе разговаривать, и он то и дело раздраженно поглядывал на пиратов.

Пожилой задержал взгляд на лице Доброй Души. Боцман решил уйти и хотел было уже рассчитаться, о6ратился к помощнику, но не успел…

Старый пират в упор глядел на Диего пристальным, пронизывающим взглядом. Боцман, повинуясь силе этого взгляда, встал и медленно, словно шел к виселице, у которой хлопотал палач, направился к шумному столу. Он не подумал даже отдать последнее распоряжение второму боцману, не успел осознать, какой опасностью может обернуться подобный шаг для задуманного де ла Крусом дела. Старому пирату стоило произнести одно лишь слово, и никакие мускулы, никакая изворотливость и доблесть не смогли бы устоять против этой массы головорезов.

Второму боцману осталось бы тогда бежать из таверны прочь, причем как можно скорее, чтобы поведать о случившемся Красному Корсару, а тому пришлось бы искать нового боцмана.

Добрая Душа шел и вспоминал слова своего отца, говорившего ему в детстве: «Заглядывает тебе смерть в глаза — иди ей навстречу! Она труслива, испугается и уйдет. Дрогнешь ты, и старуха не пощадит!» Слова закрепились в памяти Диего его дальнейшим пиратским опытом, и Добрая Душа в самых опасных ситуациях всегда действовал только так, как наказал отец.

Пираты уже немало выпили. Вожак плечом спихнул соседа, ловко подхватил падающий стул и подставил его Доброй Душе. Боцман сел, его тело напряглось, превратилось в комок мышц и нервов, левая рука крепче прижала к боку пистолет.

Старый пират обвел взглядом свою компанию, и было не ясно, то ли он не заметил ничего такого, что могло бы ему не понравиться, то ли давал понять, что знай, где находишься, неторопливо подвинул гостю пустую кружку, наполнил ее тростниковой водкой — ромом.

— Что, мы разве прежде встречались? — спросил Диего.

Восемь лет назад Диего Решето, сводя счеты с теми, кто издевался над его привязанностью к памяти Петронилы де Гусман, нанес две смертельные ножевые раны этому человеку, после которых, по мнению боцмана, он уже не должен был жить на этом свете. Но он сидел рядом с Диего как ни в чем не бывало и мог сейчас потребовать возмездия.

Старый пират протянул кружку, чокнулся, сделал большой глоток и, медленно растягивая слова, произнес:

— Похоже, мне показалось…

Однако от внимания Диего не ускользнула усмешка, тронувшая губы пирата.

— Ну, тогда за удачу! Эта кружка за мной. А я никогда не остаюсь в долгу! — испытывая истинное наслаждение, Диего Добрая Душа осушил кружку до дна и встал. Черт его дернул произнести последнюю фразу.

Боцман понял это по глазам своего помощника, в которых, как в зеркале, отразилась гримаса, мгновенно исказившая лицо сотоварища по бывшему ремеслу. «Не то делаю, индюк!» — сказал себе боцман и снова сел. В голове теснились вопросы: «Почему не признал? Почему не расплатился? Лучшего случая не представится! Пока не узнаю, уходить нельзя!»

— А ты что, уже не помнишь зла, не сводишь счеты? — такого прежде Решето себе не позволял, языком его играл сам черт, и он вел боцмана с голыми руками на сабельное острие. «Старею! Ром», — пронеслось в зашумевшей голове.

— Ну, если настаиваешь… — старый пират снова обвел взглядом свою компанию, усмехнулся, подлил водки. — Если считаешь, что годы тебе не помеха, я скажу. Время берет свое. Стар я стал! Разрази меня гром, если я не простил тебя, Мадемуазель Петрона. Тогда… вот были времена! В тот раз ты был прав. А теперь я стал мудрее. Давно ты здесь не бывал. Заполоскалось сердце парусом! Я знал, не выдержишь! Вернешься!

Пират засмеялся, поднял кружку, чокнулся с Доброй Душой и спросил:

— С кем сейчас ходишь?

— Пришел букан продать. Здесь все так изменилось!

— Жадность и богатство — начало всех бед! У Гнилого причала стоит француз, он скупает буканы. Иди к нему. Слушай, а Лоренсильо не забыл?

— Где он сейчас?

— Где нам всем быть? На дне морском. И Петронила там! Ну ладно, ты иди — твой друг заждался, — старый пират протянул руку, и Добрая Душа вновь заметил ухмылку в уголках обветренных, потрескавшихся губ. — Не забывай — богат тот, кому хватает малого!

Добрая Душа отошел, неожиданно сильно хлопнул по плечу своего помощника и произнес:

— Нет, точно не в кабаке на Тортуге суждено мне оставить этот мир!

Второй боцман не понял смысла этих слов, а Добрая Душа поспешил расплатиться и направился к выходу. Однако покидал он таверну не с легкой душой, а с необъяснимой тяжестью и тревогой.

Люди де ла Круса расположились в разных местах неподалеку от лавки антиквара. Лишь два матроса продолжали наблюдать за домом приятельницы Ганта. Боцман-альбинос сообщил, что Чарлз Гант на Тортуге. Но многие видели, как пришедший в порт корабль Ганта стал на рейд ближе к вечеру, а уже следующим утром неожиданно снялся с якоря и ушел. По утверждению ирландского боцмана, сам капитан пиратов с частью экипажа остался в Кайоне. Это подтвердил Доброй Душе и шкипер-незнакомец, которому боцман предоставил нужную сумму для погашения долга в таверне «Маас».

Бартоло неотступно находился при «Вакхе». К картине уже приценивались покупатели. Проявила интерес к ней и дама, ожидавшая Ганта.

Тетю меж тем частенько покидал лавку. Когда же возвращался, то, как и было положено владельцу дорогой картины, капризничал и ломался, утверждая, что семейную реликвию отдаст в руки не всякому, приобретающему ее с целью удачно вложить капитал, а лишь любителю, знатоку живописи.

Под видом очередного претендента на покупку «Вакха» впервые вошел к антиквару и де ла Крус. Он остановился у другого прекрасного полотна работы Клода Лорена [72], полюбовался берегами Роны и тут же через окно увидел, как Добрая Душа подает условный знак. Боцман не ошибся. В лавку вошли три человека в шляпах, при шпагах, всем своим видом утверждая, что они не горожане и не плантаторы. Де ла Крус незаметно подмигнул Тетю, вышел и снял шляпу. Это означало, что Добрая Душа немедленно должен доставить на противоположную сторону улицы боцмана-альбиноса. Кроме него, никто из людей де ла Круса в лицо Чарльза Ганта не знал. Задачей альбиноса было указать среди пиратов капитана.

Де ла Крус изменил первоначальное намерение — сразиться с Гантом в море. Сейчас альбинос подаст сигнал, и схватка начнется. Добрая Душа, второй боцман и пара самых сильных матросов схватят Ганта, обезоружат, заткнут рот, свяжут и бросят в шарабан, дежуривший за углом. Антонио Идальго с дюжиной бомбардиров «Каталины» отразят атаки спутников Ганта, если те окажут сопротивление. Тетю и Бартоло тем временем спокойно снимут холст с рамы, расплатятся с антикваром и уйдут к причалам, где в трех разных местах стоят лодки с люгера.

Как только появился ирландец, Добрая Душа вызвал из соседней таверны незнакомца-шкипера и отправил его к де ла Крусу. Тот стоял в десяти метрах от входа в лавку и завел с подошедшим шкипером разговор.

— Вы много плавали, — непринужденно сказал де ла Крус, — а скажите, вы были лично знакомы с капитаном Гантом? Он разграбил Тринидад!

— И совсем недавно еще два поселения на Пуэрто-Рико! — гневно отозвался шкипер. — Да кто ж его не знает! Сами англичане не хотят иметь дела с этим животным! Он — вор!

Ирландец повернулся спиной к лавке, но с места не сдвинулся. Это означало, что он видит людей Ганта. Однако самого капитана среди них нет. Тогда бы боцман-альбинос пошел прочь.

Де ла Крус спросил:

— От антиквара вышли трое, кто из них Гант?

— Пусть я умру нищим, но его среди них нет! — воскликнул шкипер. — Гант ростом не выше саженца. Он всегда втягивает голову в плечи. Глаза его бегают, как тараканы, учуяв опасность.

Оживленно обсуждая выставленную в лавке дорогую картину, трое в шляпах прошли мимо, не обратив ни малейшего внимания на де ла Круса. Он достал монету из кармана и подбросил ее на руке. Пятеро бомбардиров тут же последовали за любителями Веласкеса.

К вечеру стало известно, что все трое направились в дом приятельницы Ганта.

Итак, люди Ганта, явно офицеры его команды, побывали в лавке антиквара. Они убедились, что «Вакх» продается, однако не стали даже прицениваться. Выводило так, что Гант прошел в дом своей возлюбленной, а матросы не увидели его из окна своей комнаты, откуда вход просматривался прекрасно.

Возникало сразу множество вопросов, на которые невозможно было пока ответить. Следовало ждать.

Ночь, однако, не принесла никаких новостей.

Наиболее вероятным теперь было то, что на следующий день Гант собственной персоной явится к антиквару. Не снимая наблюдения за домом подруги пирата, которая сама уже двое суток не появлялась на улице, де ла Крус со своими людьми весь день провел поблизости от антикварной лавки. Офицеры Ганта с утра ушли каждый по своим делам. Никто другой больше картиной не интересовался.

Тетю, Бартоло и Антонио Идальго отправились в гостиницу, а де ла Крус с Доброй Душой и матросами навестили комнату, что находилась в доме напротив места жительства дамы Ганта.

Трое в шляпах и при шпагах, любовавшиеся вчера «Вакхом», возвратились в разное время, Гант так и не появился. Ближе к полуночи де ла Крус оставил вместо себя дежурить Добрую Душу, в мельчайших подробностях выучившего описание внешности Ганта, и зашагал в гостиницу.

Тетю уже был в постели. Бартоло с пистолетом в руке сидел у стола, полотно Веласкеса лежало рядом. Пожелав им спокойной ночи, Педро вышел в коридор. Он услышал, как Бартоло запер дверь на засов. Лишь после этого капитан пошел к себе. Его комната находилась в конце коридора. Но не успел де ла Крус сделать и пяти шагов, как ближайшая дверь распахнулась и на него напали три вооруженных незнакомца с криком: «Бей! Хватай его! Бей!»

Педро успел выхватить шпагу и дагу.

На шум выглянул Бартоло и тут же поспешил на помощь хозяину.

Одного из нападавших де ла Крус ранил, и тот скрылся за дверью, другой выпрыгнул в окно коридора, выходившее во двор гостиницы, третий, выронив саблю из раненой руки, попятился, ухитрился проскользнуть мимо Бартоло к лестнице и кубарем слетел вниз.

— Бартоло, к себе! — коротко скомандовал де ла Крyc я помчался за убегавшим вниз по лестнице.

Однако никого из нападавших он не поймал и, когда вернулся в номер Тетю, застал там картину, от которой болезненно сжалось сердце.

Связанный, на постели сидел Тетю, рядом валялись кляп и мешок. Холста Веласкеса не было. Бартоло рычал, рвал на себе волосы и плакал.

— Они от нас не уйдут! — сквозь зубы произнес де ла Крус. — Гант рядом. Вперед! Вы собирайтесь — и к лодкам! Я не дам ему уйти! — с этими словами Педро вложил в ножны шпагу. — Я скоро вернусь, — и направился в свою комнату.

Бартоло развязал Тетю, пока тот одевался, негр собирал свои пожитки и продолжал проливать горючие слезы. Возвратился де ла Крус.

— Не успел головы поднять, как на веревках влетели двое в открытое окно. Связали, кляп в рот, мешок на голову, — виновато говорил Тетю, приходя в себя и испытывая глубокую неловкость перед Педро. — С Гантом шутки плохи!

— Будет что рассказать Девото и Медико, да и моим, детям, — усмехнулся с горечью в голосе Педро. — Ну! Вперед!

Через пару часов все, за исключением Доброй Души и двух матросов, были на люгере.

Атака на дом дамы сердца английского пирата не принесла желаемого результата. Поднятая с постели хозяйка оказалась в доме одна, если не считать слуги и горничной. Ни Ганта, ни трех его офицеров де ла Крус и его люди там не обнаружили. Жильцы дома молчали, словно немые.

Боцман с двумя матросами, посланный капитаном рассчитаться с ирландцем и незнакомцем-шкипером, вернулся злее разъяренного ягуара. Он сыпал вокруг, что с ним редко бывало, бранными словами, зубы Доброй Души скрипели.

— Намотайте мои внутренности на якорный барабан, если я не должен сдать свою дудку! Обоим один и тот же нож перерезал горло! Шкиперу — в таверне, ирландцу — в собственной койке. Вот деньги, — и Добрая Душа бросил на стол два мешочка.

Де ла Крус тоже скрипнул зубами.

— Шкипер, выводите люгер из залива! — глухим голосом приказал Красный Корсар. — Идем к «Каталине»! Вперед!

                                                                          Глава 16 ДЕФО

Теперь на холме, находившемся в кабельтове от берега и неподалеку от мыса Буэнависта, рядом с тремя добротными хижинами среди густых деревьев был отстроен навес под стойла для трех жеребцов. Коней чистой арабской крови Боб Железная Рука захватил на испанском торговце, доставлявшем их с Аравийского полуострова в Новую Испанию. Чистокровные производители предназначались для конюшен вице-короля, желавшего улучшить породу местной, происходившей от мустангов, верховой лошади, столь необходимой и полезной в делах чарро — мексиканских скотоводов.

С лошадьми Боб привез набор сбруй, уздечек, ковровых чепраков и превосходной работы как мужские, так и женские седла. Хотя Боб и слыл за человека железной хватки, душою он был добр, и все жители уединенного по воле судьбы лагеря были одарены богатыми подарками.

Увидев, как за последний год Каталина расцвела, чувство Боба запылало с новой силой, и он пожелал тут же свернуть лагерь и увезти с собой Каталину. Однако та, наученная доньей Кончитой, сумела своим отношением несколько остудить вожделение пирата, а добрая шотландка правдами и неправдами убедила Боба повременить еще до следующего декабря.

— Поймите, Боб, яблоко еще не созрело. Разумный землепашец не спешит бросать зерна в холодную, не согретую временем ниву. Она еще дитя. Вы ее только оттолкнете и… проиграете. Терпение, мистер Боб. Со мной этот бутон распустится в прелестный цветок, и тогда… он сам будет нуждаться в том шмеле, который снимет с него нектар.

— Шмель давно мог снять нектар, как вы говорите донья Кончита. Но, пожалуй, вы правы… Мне нужен сам цветок, — бывалый американский пират подкрутил усы, но тут же с грустью опустил глаза.

— Мне положительно нравятся мужчины, которые охвачены любовью, но могут здраво рассуждать! Браво, мистер Боб! Еще год! Он из девушки сделает женщину, способную многое воспринять по-иному, ответить на горячее чувство, а главное, по своей воле стать матерью вашего дитя, Боб! — шотландка говорила с такой неподдельной искренностью, что он вскочил с качалки и с чувством благодарности поцеловал руку доньи Кончиты.

Капитан тем легче согласился с доводами разумной женщины, потому что ему вместе с двумя другими пиратскими кораблями вскоре предстояло совершить опасный поход к берегам испанской провинции Коста-Рика. А там с боем овладеть крепостью Сан-Бернардо, что находилась в устье реки Рио-Матина, и затем с суши ударить и захватить богатый порт Лимон.

Каталина, которая к этому времени уже метко стреляла из пистолета, умела превосходно метать ножи, владела хлыстом и палкой как оружием и успешно обучалась приемам защиты и нападения саблей, быстро, с помощью мужчин и особенно искусной наездницы, какой оказались донья Кончита, обучилась верховой езде и подружилась с лошадьми. Она любила ухаживать за ними вместе с Негро. И трехгодовалый буланый жеребец, на котором она ездила, так привязался к Каталине, что, стоило ей на прогулке покинуть седло, он шел за ней по пятам, то и дело тыча мордой в спину.

В один из последних дней уходившего года, ближе к вечеру, Каталина сидела на любимом уступе, с которого было так хорошо смотреть на море и наблюдать за прелестью причудливых закатов, столь будоражащих ее воображение. Девушка пребывала в мечтах рядом с Педро. Всего минуту назад она впервые в жизни отчетливо ощутила, что у нее есть сердце. Внезапно ей пришло на ум, что Педро, в то время как ее одурманили своей игрой небесные краски, обнимает другую. Сердце застучало так, что готово было выпрыгнуть из груди. Ей стало трудно дышать, и закружилась голова.

Вулкан, так звали серебристо-палевого дога, спокойно лежал рядом с хозяйкой, положив мудрую лобастую голову на огромные лапы. Позади треснул сучок, и Каталина, которая по настоянию доньи Кончиты никогда не отходила от дома без миниатюрного дамского пистолета за поясом, мгновенно, быстрее, чем Вулкан, знавший причину шороха и потому совсем не спешивший, была на ногах, а рука ее легла на рукоятку оружия.

— Умница! — послышался мягкий, ставший за эти два года родным голос доньи Кончиты. — Через полчаса поспеет ужин. Я пришла помечтать вместе с тобою.

Каталина нежно обняла за плечи наставницу, ставшую ей заместо старшей сестры, и обе они уселись на теплые камни уступа.

— Уверена, мечтаешь видеть себя дочерью Атланта, красавицей Калипсо [73].

— Нет донья Кончита, я — Пенелопа! — и лицо девушки залила краска под стать цвету спелого кофейного плода.

— Милая моя, нет большего счастья в жизни, чем уверенность, что ты любима.

— Счастье и в том, что ты сама любишь! Любовью держится моя жизнь! Моя любовь к Педро сильнее страха смерти! Демон, нечистый дух послал сейчас мне видение, что Педро минуту назад ласкал другую женщину. Не верю! Я жду его! И он меня ищет! Ищет и найдет!

Чтобы отвлечь Каталину от распаляющей душу темы, донья Кончита раскрыла книжку в дешевом переплете. То был томик, привезенный недавно Бобом, стихотворного сочинения Даниэля Дефо «Чистокровный англичанин».

— Таким смелым, как Дефо, и был мой возлюбленный.

— Еще смелее и того и другого мой Педро! — лицо Каталины вновь сделалось пунцовым.

Донья Кончита, словно бы и не слышала этого крика своей воспитанницы, спокойно продолжала излагать свою мысль:

— Дефо станет великим писателем, запомнится на века, будет гордостью Англии. То, что сегодня приносит ей безусловный вред, Дефо дерзко высмеивает. Сатира его зла, но справедлива. Видишь ли, девочка, настоящий писатель — это прежде всего оппозиционер, поскольку в противном случае он лишен тех соков, которые только и могут питать растение, называемое вдохновением. Для восхваления существуют пр